— Видел уже? — спросил он меня. Я взял журнал, это был номер “Лайф” с портретом Карло Кампанати на обложке. Он был произведен в кардиналы и снят на фоне Миланского собора благословляющим читателей с сардонической улыбкой на лице. Под фотографией имелась надпись: “Чудеса в Милане”. Это, я знал, не имело отношения к подлинным чудесам, подобным тому, что случилось в чикагской больнице: означало это то, что Карло демонстрировал актуальность христианства грубому руководству миланских промышленных предприятий. Он принимал активное участие в переговорах забастовщиков с администрацией. Церковь, говорил он, не взирая на ее историю, была основана для рабочих, а не для начальников. Он заполонил собор рабочими и учил их католическому марксизму.
— Куплю я, пожалуй, и себе этот номер в киоске внизу, — сказал я.
— Возьми этот, возьми, возьми. На кой дьявол он мне нужен?
— Ты все еще злишься на него, Доменико. Все не можешь ему простить тот прерванный оргазм. Но ты ведь с тех пор, наверняка, имел множество непрерванных в порядке компенсации.
— У меня с женщинами все покончено. Ты знаешь, что Синди сбежала с этим мексиканским ублюдком?
Синди или Синтия, в девичестве Форкнер, старлетка из Северной Каролины, была третьей женой Доменико. Наверное, хотела детей.
— Нет, я не знал. Не уверен, должен ли я выражать соболезнования.
— Пришло время, — сказал Доменико, — со многим распрощаться. Я решил покончить с Голливудом. Надоело грести лопатой звуковое дерьмо на звуковую дорожку. Хочу снова писать настоящую музыку. — “Снова”, вероятно, было неуместным.
— Ты же получил Оскара за тот фильм по Достоевскому. Ты же создал одни из лучших музыкальных сопровождений для кино, — удивился я. — Что же ты теперь собираешься делать? Симфонию?
— Нет. Оперу, что ж еще? Милан заполучил этого проклятого Карло. Пришло время Милану заполучить и меня. А ты напишешь либретто.
Я сперва ничего не сказал. Я открыл дверь официанту-латышу, вкатившему столик, уставленный накрытыми блюдами. Я молчал, пока он расставлял блюда на столе и двигал стулья. Я подписал счет и дал официанту два доллара чаевых.
— Приятного опетиту, женльмены, — сказал он и, шаркая, вышел.
Доменико тут же принялся уплетать за обе щеки. Лысина его даже взмокла от усердия.
— Я уже однажды писал либретто, — ответил я, ковыряя вилкой в тарелке, — и это оказалось пустой тратой моего времени. Ты, как я понимаю, задумал какую-то большую оперу в трех актах. Что-то по-архиепископски величественное.
— Тогда это было азартной игрой, мы были молоды, а теперь это примут наверняка. Я видел Джулио Ореккиа в Нью-Йорке в Мете недель шесть-семь тому назад. Он сказал да и еще раз да, начинай хоть вчера. Значит, если у тебя есть какие-то идеи, либретто мне нужно к началу осени, самое позднее.
— Ты в Нью-Йорке кого-нибудь из родных навестил? Внучку свою видел, к примеру?
Внучка по имени Ив, миленькая светловолосая сорвиголова называла меня “тятя”.
— Послушай, Кен, я был женат трижды и всегда старался держаться от родственников подальше. Только так и надо.
— Эта семья несколько отличается от других, Доменико. Это твоя первая. Церковь сказала бы, что и единственная. Значит, с Ортенс ты не встречался?
— Нет, с Ортенс я не встречался. Мне очень жаль, что с ней такое случилось, но я с ней не встречался. Все кончено.
— Она по-прежнему носит фамилию Кампанати. Именно под этим именем она заканчивает свою величественную художественную работу для Милана. Очень любезно было со стороны Карло дать ей этот заказ. Ей необходимо это, чтобы выйти из хандры.
— А что это? — спросил Доменико, уставившись на меня со страхом и подозрительностью. Губы его безучастно сосали кончики спагетти. — Что, вообще, происходит?
— Это — барельеф, изображающий житие святого Амвросия[583], покровителя Милана, выдающегося предшественника Карло. Она работает над ним в новой студии в Виллидж и работа обещает стать очень внушительной. Там изображен Амвросий в младенчестве с пчелами, вьющимися вокруг его губ, Амвросий-епископ, отлучающий императора Феодосия, Амвросий бичующий арианцев. Амвросий, огромная обнаженная мускулистая фигура…
— Обнаженная?
— Более или менее. Я, кажется, запомнил епископскую митру и посох, а также обнаженную мускулатуру. Похоже, это лучшее из всего, что она сделала. Имя Кампанати войдет в историю Милана как великое. Великий архиепископ, великая скульпторша и, затем, ты. Если сумеешь.
— Мое имя должно стоять первым. Господи, что они все хотят со мной сделать? Когда она закончит эту штуку? Эту проклятую кощунственную штуку, эта шлюха, именующая себя моей женой?
— Откуда тебе известно, что она кощунственная? И с чего бы это вдруг тебе, специалисту по серийному многоженству, впадать в морализирующий тон?
— Она живет с этой черной сучкой, верно? Когда она предполагает закончить эту работу?
