— Освящение назначено на день святого Амвросия через два года. Помнится, это седьмое декабря, следующий день после дня святого Николая. Ее еще предстоит туда доставить и установить. Господи, — добавил я, ибо мне только что пришла в голову идея либретто, — что за нелепая идея пришла к тебе в голову, Доменико? Ты что, собираешься опередить свою бывшую жену, кстати, она все еще остается твоей женой, но забудем об этом, и взорвать Ла Скала пламенной музыкой, пока святого Амвросия будут везти морем в Геную? Ты же знаешь сколько времени занимает постановка оперы.
— Есть способы ее ускорить. Я возьму с собой в помощники этого парнишку Верна Клаппа…
— Кого?
— Верна Клаппа.
— Это его настоящее имя?
— Верн — сокращение от Вернон. Он мне поможет с оркестровкой.
Доменико перешел теперь к персиковому мороженому, быстро орудуя ложкой, ибо не хотел терять времени.
— Ты говоришь, возьмешь с собой. Ты собираешься уехать из Америки?
— Конечно, уеду. Все что я мог получить в Америке, я уже получил, главным образом — деньги. Поеду в Ментон или Ниццу или еще куда-нибудь, где можно спокойно поработать. Ну так как насчет либретто?
— Святой Николай, — ответил я.
Он, жуя, уставился на меня. — Ты имеешь в виду оперу про святого? Про святых опер не пишут. О святых пишут оратории. Как Мендельсон, Гендель и все прочее дерьмо.
Он проглотил ложку мороженого с таким видом, словно оно было теплым и скисшим. Я стал объяснять. Он слушал.
— Видишь ли, — говорил я, — в качестве высоко стилизованного пролога, своего рода, можно поставить легенду о воскрешении трех юношей, засоленных в бочке. А затем реалистично изобразить подлинную историю. Первый из приемных сыновей пытается превратить дом Николая в бордель, и Николай уступает искушениям плоти. После этого он, конечно, бичует себя, очищается и готовится осудить арианскую ересь на Никейском соборе[584].
— О Иисусе.
— Иисусе, Отче и Дух Святый, если уж быть точным. Отрицание учения о Троице. Арий утверждал, что Сын в отличие от Отца не предвечен.
— Невозможно сделать из этого оперу. Где хоть ты откопал все это дерьмо?
— Основная идея заимствована из рассказа Анатоля Франса. Второй приемный сын подделывает документы, чтобы доказать, что Николай больший еретик, чем Арий; второй акт заканчивается хором, осуждающим Николая. В третьем акте Николай появляется во власянице с посыпанной пеплом главой, ну понимаешь, вынужденный каяться. Ему возвращают его епископство, но тут третий приемный сын становится военачальником, собирающимся убивать во имя Бога женщин и детей. Враги — ариане, и Николай должен бы радоваться их истреблению, но в конце приносят изуродованный труп ребенка. Держа в его в руках, Николай возводит очи горе к невидимому Богу и вопрошает: “Что же это такое? Что же происходит? Зачем Ты позволил мне воскресить этих ублюдков, если знал, что они натворят?” И тут — занавес. Или, чтобы уж наверняка, можно сделать стилизованный по типу пролога эпилог, где Бог говорит, как на иллюстрациях Блэйка[585] к книге Иова, что искушение было достойно человека, которому предназначено стать святым, что Николай не проклял Бога и выдержал испытание. Апофеоз.
— Как ты сказал?
— Он возносится на небеса. Это, естественно, лишь очень общий набросок. Ну и как тебе?
Доменико налил нам обоим кофе из большого кофейника и откинулся на стуле, чтобы удобней было массировать пузо. Я уже видел, что он мыслит музыкальными фразами и не думает о сюжете, психологии и прочих скучных вещах, которые остаются на долю либреттиста.
— Нет большой партии для сопрано, — изрек он.
— Зато есть чертовски большая для тенора.
— Слишком много мужских партий.
— Ну есть же блудницы и рыдающие матери. Ангелы еще, если угодно.
— А почему бы не сделать одного из этих трех женщиной? Ее можно изобразить замаскированной под мужчину, а других двух сделать беглыми монахами и сделать так, будто бы они ее похитили из женского монастыря. А Николай об этом узнает только после пролога в первом акте. Сделать ее настоящей стервой. Можно даже черной.
— Ну, я вижу, ты понял главное. Что теперь скажешь?
— Попробуй. Сделай мне хотя бы черновой вариант.
— А кто будет платить?
— О, Иисусе. Ты же все знаешь про шоу-бизнес. Платит публика. И не пиши многословно, помни об этом. Побольше номеров. Соло, квартетов, хоров. Приступай немедленно.
— Ты можешь начинать писать пролог. Без всяких слов. Как балетную сюиту. Ты ее можешь сыграть в Голливудской “Чаше” через неделю — другую. Холодноватую и прерафаэлитскую, в стиле раннего Дебюсси. Я уже сейчас ее слышу.
Доменико вытер салфеткой рот, затем лицо, затем лысину. Он встал, будто готов был приступить к сочинению сразу же.
— А как мы ее назовем? — спросил он.
— “Чудо святого блаженного Николая”.
— Под таким названием они, похоже, ее не примут.
— Это же в ироническом смысле.
— Приступай, Кен. Спасибо за угощение.
— Благодари моих работодателей.
