“Зло чаще бывает следствием невнимания, чем умысла. Немцы на мгновение закрыли глаза, и Гитлер оказался тут как тут.” “Грехопадение стало осенью человека. За ним последовала долгая зима человечества. Но я думаю, что сейчас на дворе начало марта”. “Первой обязанностью правительства является не править, а существовать. Тоже можно сказать и про амебу.” “Священники, увы, необходимы. Мусорщики, увы, необходимы. И те, и другие есть последствия грехопадения”. “Люди спрашивают, почему Спаситель родился в Палестине в царствование цезаря Августа. Если бы он родился в Висконсине в царствование президента Трумэна, люди все равно спрашивали, почему бы это. А я хочу спросить: а почему бы и нет?”. Наконец, это: “Еврей есть, всего лишь, христианин без Христа”. И так далее. Все эти афоризмы были взяты в рамки и разбросаны по всей статье.
Целый абзац статьи был посвящен семье Карло: его матери, погибшей при попытке покушения на Гиммлера (о моей постыдной роли в этом событии не упоминалось), его брату, убитому чикагскими гангстерами, другому брату голливудскому композитору, получившему Оскар, и наконец, едва упомянутой сестре-настоятельнице. Далее говорилось о практических мерах благотворительности, предпринятых самим Карло: три четверти архиепископского дворца отданы под приют для бездомных. Нет, ничто из этого не поможет: слишком рано. Как будто, что было, конечно же, невероятно, Карло нанял пресс-агента. Очевидно было, что внутри церкви назревают какие-то перемены, и явствовало это из содержания новостей. Я тогда еще не слыхал этого слова, но оно уже носилось в воздухе: aggiornamento.
Я рано лег спать в тот вечер после стейка и бутылки плохого вина. Ральф вернулся очень поздно и растолкал меня, сотрясаясь от черного гнева. Мне показалось, что от него пахнет семенем разных мужчин и дымом какой-то сладкой травки.
— Ублюдок, — кричал он, затем, — ублюдки. Вы отняли у нас историю. Ты хоть это понимаешь? У нас, черт побери, не осталось никакой истории.
Речь его заметно погрубела после общения с его воскресными друзьями, среди которых был и великий черный певец и танцор Нэт Фергана-младший.
— Вы, подонки, отняли у нас все, включая, мать вашу, историю. У рабов нет истории, ты когда-нибудь задумывался об этом, ублюдок?
— Ральф, — устало ответил я, — я отказываюсь принимать на себя грехи, совершенные несколькими англосаксонскими рабовладельцами. Те, кого ты должен винить, давно уже покоятся в своих дорогих могилах. А теперь дай покоя мне. Иди спать.
— Я сегодня сплю в своей постели, белый ублюдок. Меня, мать твою, тошнит от одного вида твоей белой кожи.
— Поступай, как хочешь, дражайший Ральф, но, пожалуйста, помни, что мне завтра надо успеть на очень ранний рейс. И, пожалуйста, сделай что-нибудь с неразобранной почтой. Я нацарапал примерные ответы. Тебе остается лишь разукрасить их немножко, используя приличный английский.
— В гробу я видел этот английский. Даже язык у нас украли, мать вашу. Я отвечу на письма, когда мне захочется, свинья, и скажу им всем, чтобы отвязались.
— Кстати, спасибо за то, что вернул мне тысячу, э-э баксов. Это был очень достойный, хоть и тайный жест.
Он заплясал, но без доброжелательной зубастой улыбки Нэта Ферганы-младшего.
— Ублюдок, ублюдок, ублюдок. Я и не думал прикасаться к твоим гребаным деньгам, вонючий белый долбежник. Слушай сюда, п…р, я ухожу, все, наелся до отвала, сам отвечай на свою гребаную почту.
— Ты хочешь сказать, что больше не хочешь у меня работать?
— Хо-хо-хо, старик, именно этого я и хочу и сделаю, жалкий гнилой бледный болезненный сукин ты сын.
Такого рода серьезные оскорбления и несерьезные попытки бунта я слышал от Ральфа прежде и услышу еще. Усталым голосом я велел ему ложиться и не валять дурака, но он запустив моими волосяными щетками в кондиционер, полив ковер моим лосьоном для волос и стащив с меня простыню, топая и вопя, вышел. Я слышал, как он опрокинул лампу в гостиной. Ну а что он там кричал у себя в спальне, я уже не слышал, далеко было.
Капризный юноша, не желавший заниматься любовью в комнате Бэронз-корт, где слегка пахло тушенкой с луком, превратился в подобие Уолта Уитмена с всклокоченной гривой седых волос и бородой. Он сидел в первом ряду аудитории Агнес Уотсон и, когда я вошел через боковую дверь в сопровождении профессора Коженевского, сказал “Привет, старина”, прямо как во время первой мировой войны. Я вытаращился на него и нахмурил лоб, остановившись.
— Вэл, — представился он, — Ригли. Поэт-резидент. Ну, залезай на кафедру и поведай нам все, только, ради Бога, не будь занудой.
Раз уж Иисусу Христу необходимо было где-то родиться, то и Вэлу Ригли нужно же было где-то жить, так почему бы и не на кампусе колледжа Уисбека в Индиане? Тем не менее, это было неожиданно.
— Я не забыл, черт побери, твоей измены, — сказал я.
— Да ладно, залезай на кафедру.
