— Штрелер, — ответил я, — разделил судьбы миллионов убитых евреев. Я видел, как его арестовывали и не сомневаюсь, что в конце концов он погиб в газовой камере. При аресте он держался очень хорошо, был даже весел. Он знал, что его литературный труд завершен. Он знал, что он переживет нацистских палачей. — Я почувствовал, как во мне подымается мрачное веселье. — Я пытался вывести Штрелера из рейха контрабандой. Но он не хотел этого. Мы оба оказались отрезанными от новостей большого мира и ужасных событий, происходивших в то время, и не знали, что началась война в тот момент, когда силы нацистского государства пришли арестовывать Штрелера как еврея, а меня — как представителя враждебной Британии. Чтобы выбраться из рейха, мне пришлось выступить по нацистскому радио. Ничего антипатриотического я при этом не сказал. Ваш поэт-резидент, мой старый приятель Валентин Ригли представил мой разумный поступок в британской прессе как предательский. Я рад, что сейчас мне предоставилась возможность предложить ему отказаться от его пагубных и недружественных оскорблений и взять свои слова назад.
Аудитория зашевелилась: неожиданное оживление, запахло скандалом. Вэл сидел, ухмыляясь в роскошную поэтическую бороду, сложив руки на животе. Не вставая, он ясным голосом произнес:
— Я никогда не отказываюсь от своих слов. Мистер Туми не должен был идти на поводу у врага и с радостью должен был нести тяготы интернирования. Мистер Туми, мой старый друг, точнее сказать бывший друг, продемонстрировал всему миру качества, в равной степени запятнавшие и его жизнь, и его ремесло, не скажу — искусство, следует отдать ему должное, он и сам не берется называть этим словом свою деятельность. Я хочу сказать, что он пошел на компромисс в поисках легкого выхода.
— А ваша карьера сильно отличалась от моей? — спросил я, слишком поздно осознав, что сам спровоцировал это выяснение отношений в присутствии пятисот свидетелей.
— Я, — ответил Вэл, — занимался исключительно искусством, получая за это минимальное денежное вознаграждение. Я писал то, что хотел, а не то, чего желала публика. Я поднялся на защиту угнетаемых государством взглядов и обычаев меньшинства. Я провел пусть и краткий срок в тюрьме за то, что я есть таков, как есть, а не таков, как того требуют боги и общественные нормы. Мистер Туми разбогател на продажах своих произведений. Одна из наших студенток нашла им верное определение — легкомысленные. Я бы не сказал всего этого, если бы мистер Туми явно не вынудил меня. Он хотел, чтобы я взял свои слова назад. Я считаю, что у меня достаточно оснований не делать этого.
Некоторые студенты зааплодировали. Я почувствовал тот страшный холод, который знаком всем, против кого настроена аудитория. Я вынужден был поднять паруса риторики.
— Я посвятил свою жизнь, — воскликнул я, — созданию произведений, призванных доставлять людям радость, усиливать ощущение жизни, утешать в горе. Неужели это столь ужасно — желать развлечения людям? Неужто это столь отвратительно — видеть, что твои книги читают, любят, горячо любят, как мои? Я верно служил читающей публике. В течение сорока лет я дарил людям развлечение, утешение и, могу сказать, радость. Если мне и дано было понять, что не в моих силах достичь более высоких форм искусства, то я, по крайней мере, способен был увидеть, где лежит подлинно высочайшее мастерство, и с риском для самого себя попытался спасти жизнь одного из ярчайших примеров литературного гения. За это я подвергся презрению, презрению товарища по ремеслу, целью которого является добыча истины из языка…
— Что есть истина? — спросил кто-то, судя по хорошо поставленному голосу, один из преподавателей. Вэл встал и воскликнул, что было мне странно, ибо никогда прежде я не слышал из его уст, обросших бородой или нет, свидетельств знакомства с творчеством Шекспира:
— Прежде всего: будь верен самому себе. — Он пошел через проход как пророк, сопровождаемый аплодисментами и даже приветственными возгласами.
— Мы выйдем через заднюю дверь, — сказал профессор Коженевский. Мы вышли через дверь за кулисами сцены.
— Окончилось не столь хорошо, как нам бы хотелось, — заметил он. Я заметил спенсеровские интонации в его речи. — У Ригли, — добавил он, пока мы спотыкались об электрические провода в темноте за сценой, — в конце года заканчивается контракт с нами. В полномочном профессорстве он не заинтересован, вот и считает себя вправе наделать шуму перед своим уходом. Он и раньше любил шокировать публику, и еще пошумит прежде чем уйти. Чего стоят одни те стихи, что он пишет и читает вслух на своих творческих семинарах. Эпатаж. И сейчас это был эпатаж. Разумеется, среди студентов он весьма популярен. Популярность — это сирена, поющая на скале. Никогда не следует к ней стремиться, я считаю.
