Итак, я на нее пошел. Состоялась она в доме президента колледжа доктора Овидия Ф. Паргетера, там были напитки и фуршет. Дом был новый, ужасно безвкусный и ужасно чистый. На стенах цвета семги были выгравированы греческие древности на идеально равных расстояниях друг от друга. Мебель была скандинавская. За окнами, раскрытыми по случаю теплого вечера, во все стороны простиралась ужасно плоская Индиана. Мне запомнились в основном отблески стекол очков в руках и на носах гостей. Большинство профессорских жен читало мои книги: их очки посверкивали с игривым восхищением. Я был уже настолько стар, что считался почти классиком, хотя и не признанным доктором Овидием Ф. Паргетером. Есть какое-то слово, обозначающее будущее призвание, заложенное еще при крещении и присвоении имени младенцу и затем сохраняющееся на всю жизнь. Доктора Паргетера назвали в честь акушера, присутствовавшего при его тяжелых родах в Дейтоне, штат Огайо. Паргетер-отец никогда даже не слыхал о Публии Овидии Назоне (43 д.н. э? — 17 н. э.), и вот его сын сделал академическую карьеру с помощью прославленной редакции “Любовной науки”.
— Какое же это слово? — спросил его я. — Эпонимия?
— Этот термин означает названия мест производные от личных имен, я бы так сказал, мистер Туми.
Мой племянник Джон представил мне профессора Буколо, небольшого роста смуглого человека, также сделавшего карьеру. Он был родом с Мюлберри-стрит[592] в Манхэттене, а теперь изучал табу примитивных африканских племен. Он держал в руках две книги. Одна из них была моей собственной: “Новые пути к Богу”. Он хотел, чтобы я ее надписал.
— Господи, — выпалил я, — а я-то думал, что она давно уже умерла и предана земле.
— Несколько экземпляров осталось, — ответил профессор Буколо. — Спасибо. — сказал он, когда я ее надписал. — У меня пока нет ничего сопоставимого в ответ на вашу любезность, но надеюсь, что вы примете это в знак моего глубокого уважения к вам. — И он вручил мне уже цветисто надписанную тоненькую брошюру, озаглавленную “Язык и культура племени ома: заметки для обзора”.
— А что это за племя — ома? — спросил я.
— Когда-нибудь, — ответил профессор, — я надеюсь вступить с ним в более прямой и длительный контакт, чем мог до сих пор. Проблема состоит в получении достаточной субсидии. Эти материалы основаны в основном на том, что я успел изучить во время краткого пребывания в Килва Кивинже. В тамошней больнице, созданной миссионером отцом Алессандри, французом несмотря на его итальянскую фамилию, лечились, кажется, от фрамбезии пятеро представителей племени ома. Возможно, — добавил он с хитрецой, — вы сможете почерпнуть отсюда кое-какие пикантные детали для вашей прозы. Например, такой факт, что ома не умеют считать более, чем до двух. Ok, fa, rup. Один, два, много.
— И мы не лучше, — заметил Джон, — когда используем латинские числительные. Односторонний, двухсторонний, многосторонний — уни, би, мульти.
— В вашей книге, — сказал профессор Буколо, взвесив ее на ладони, — есть интересная глава о том, как приспособить христианство к нуждам так называемых примитивных народностей. Что касается меня, я считаю ваши идеи несколько неправдоподобными. Христианство невозможно приспособить без риска потери основополагающих принципов.
— Как я сказал в предисловии, — ответил я, — эти идеи принадлежат не мне. Я представил себя лишь их издателем и популяризатором.
Один из профессоров, пивших вино, услышав слово “популяризатор”, опустил бокал и сверкнул в мою сторону очками. К моему счастью Вэла Ригли среди присутствующих не было. Наверное, устраивает поэтические чтения за пивом у себя дома.
— Но идеи, изложенные в книге, сформулированы настоящими представителями христианских церквей.
— И главным образом — дядей Карло, — заметил Джон. — Я как-будто слышал его голос. Вы видели последний номер “Лайф”?
— Видел.
— Когда я встретился с дядей Карло много лет тому назад, — сказал Джон, — он дал мне идею книги. У него очень хорошо это получается.
— У его матери, твоей бабушки, тоже хорошо это получалось, царство ей небесное. Какой книги?
— Когда я сказал ему, что хочу изучать антропологию, он сказал, что я должен сделать целью своей жизни написание книги о том, что движет людей к религии. Что-нибудь вроде “Золотой ветви”? — спросил я. Столь же хорошо написанной, — ответил он. Я по-дурацки удивился, я не думал, что епископ такое читал, но он, конечно же, читал ее. Он все знал про повешенных богов, Аттиса и Осириса. Его идеей было, чтобы я показал общую беспомощность человека в отсутствие искупителя. Антропология в качестве инструмента христианской пропаганды? — спросил я. И тут он начал кричать, ну, знаете, как он умеет. Истины ищи, вопил он. И затем приволок громадную бутыль местного вина емкостью в три галлона. Ищи человека, который был истинным Богом, вопил он.
— Кто такой Год Мэннинг? — спросил я.
