В довольно мрачном настроении я съел легкий ужин и пришел в великий исторический театр как раз вовремя. В афишах и программах значилось “In Prima Mondiale”[610] и стояли имена: Кампанати, Бевилаква, Ланудза, Чекетти, Фокки, Перлини, Нашимбени, Судасасси, Санкристофоро, Кастелли, Кастальди, Маньяно, Паутассо, Ронфана, Кристева, Вердильоне и другие наряду с экзотически одиноким Туми. Я стоял одиноко в нижнем фойе, наблюдая как богатый Милан красуется своими бриллиантами и животами. Никто меня здесь не знал. В баре я выпил коктейль с шампанским. Одинокий, мрачный, молящийся за весь мир. Прозвенел звонок и я полез наверх, на галерку, где было мое место. Моим соседом оказалась тонкая колонна, подпиравшая потолок. Позади меня женщина с пестрыми волосами уже напевала известные арии. Начало запаздывало на тридцать пять минут, но по итальянским меркам это было еще слишком мало. Зал был почти полон, и зрители продолжали прибывать даже тогда, когда начал меркнуть свет. Доменико с лысиной, освещенной огнями рампы, во фраке, но с отложным воротничком для удобства вошел и вразвалку направился к пульту, крепко, как оружие, сжимая в кулаке палочку. Ему сдержанно зааплодировали. Он окинул взором свой оркестр, в котором огромное место было отведено ударным, включая вибрафон и барабаны бонго; sonorita di Holliwood[611], ехидно заметил мой сосед. Зажглись огни рампы и лампы над пюпитрами. Доменико поднял палочку. Зазвучали пианиссимо приглушенные деревянные духовые и тромбоны, и дробь басового барабана. Затем последовали кварты гобоев и кларнетов в стиле Дебюсси. Занавес поднялся.
Вердильоне, продюсер и художник, потрудился на славу. Сцена, изображавшая интерьер древней таверны, была далека от реализма: нам ведь собирались показать притчу. На сцену почти балетной походкой вышли три фигуры в рясах и клобуках. Их приветствовал жестом толстый хозяин трактира, которого медные духовые в оркестре обозначили как злодея. Они сели за стол, плоскость, на которой были нарисованы доски для резанья хлеба, причем нарисованы как на примитивных холстах, еще до изобретения перспективы. Стилизованными движениями все трое были сражены, а их кошельки с серебром отняты женой хозяина. Ни слова пока не было спето. Затем на сцену выкатили бочку для засаливания. Три трупа уволокли за кулисы, причем заметно было, как они помогали волокущим их отволакивать. Музыка Доменико попыталась отобразить процесс засаливания. В зале почувствовалось удивление: это ведь не опера, а Мики-маус. Свет прожекторов на несколько секунд сосредоточился на трех засоленных в клобуках, со склоненными головами, со скрещенными на груди руками. Тройной удар китайского гонга сменился деревянными духовыми, играющими лейтмотив. Свет сосредоточился на вышедшем на сцену Николае одетом странником и с посохом в руке. Это был Марио Чекетти: его приветствовали аплодисментами, для чего оркестр сделал паузу. Началось пение. Николай хотел, чтобы ему подали мяса. Курятину? Нет. Говядину? Нет. Телятину? Нет. Ему хотелось бы мяса вон из той бочки для солений, он был уверен, что она вон за той занавесью. Он отдернул эту занавесь. Он сделал благословляющий жест и глазам зрителей предстали три трупа в клобуках. Хозяин трактира и его жена в страхе пали на колени. Скрытые за кулисами хоры запели в антифонии “Алилуйя”, пока творилось чудо реанимации. Трио мужских голосов: Николая и двух реанимированных, стоявших по бокам. А посредине, разумеется, стояла Джулия Кристева, колоратурное сопрано, известная как самая роскошная оперная Саломея. Но время для разоблачения ее пола и роли еще не пришло.
