Следующее утро выдалось ненастным и туманным, и все рейсы задержали. Я сидел в зале вылета в Хитроу и читал, что обо мне пишут “Таймс” и “Дейли Телеграф”. “Дейли Миррор” нарыла где-то мою фотографию, где я был снят в цветастой рубашке жестикулирующим унизанными перстнями пальцами. Уверен, что многие в зале аэропорта меня узнали. Погляди-ка, Милдред, вот он, даже и не стыдится, когда его кличут педерастом. Меня вдруг осенило, что я лечу в родной город Карло, и Карло вскоре узнает о моей декларации и вряд ли ей обрадуется. Более того, я публично выступил в защиту богохульства. А впрочем, какое это имеет значение. Я уже давно не поддерживал никаких контактов с Карло, не считая короткой встречи в Риме, куда я приехал к своему дантисту, да пары писем о бедняжке Ортенс и о скульптурном заказе ей, которому сопротивлялись итальянские патриоты (что может Америка сделать такого, на что неспособна нация Микеланджело?). Разумеется, я не чувствовал разрыва с ним. Если возвышение Карло и сделало его недоступным к общению в свете и даже в семье, он все равно оставался очень заметной и громогласной фигурой. Не только я, но все уже перестали гадать о его планах на будущее. Он по-прежнему защищал бастующих и наживал себе врагов среди капиталистов Турина и Милана. Он по-прежнему читал проповеди, основанные на текстах Карла Маркса. Пий XII часто болел, и светские журналы за пределами Италии не сомневались в том, кто станет его преемником. Проблема, однако, была в том, и Карло о ней прекрасно знал, что голос популярной прессы не есть глас Святого духа.
В аэропорту Линате я взял такси до гостиницы “Экцелсиор” и, устроившись там со стаканом джина, позвонил в Ла Скала, чтобы удостовериться, что билет на галерку для меня забронирован. Современные оперы я предпочитал слушать издали: настоящая драма в них часто происходила в оркестровой яме, которую из партера было не разглядеть. И тут меня взяло сомнение. Следует ли мне хотя бы позвонить из вежливости кардиналу-архиепископу и известить его о своем прибытии? Но я знал, что напрямую дозвониться ему не смогу, сперва соединят с его помощниками епископами и капелланами. Наконец, я решился позвонить Луидже Кампанати, настоятельнице женского монастыря в Мельцо. С ней меня соединили без особых затруднений. Сперва она не могла вспомнить, кто я. Голос у нее был старческий, скрипучий.
— Кеннет. Кеннет Туми. Моя сестра Ортенс вышла замуж за вашего брата Доменико. — Я говорил по-английски.
— Да, Кеннет. Ах, да, Кеннет. Что вы тут делаете?
— Приехал в оперу. На сегодняшнюю премьеру. Поздравляю вас с праздником святого Николая, вас и ваших сестер.
— Я ежедневно молюсь за Доменико. Он разбил наши сердца. Я слышала о его опере о святом Николае. Я хочу верить, что на него снова снизошел свет Божий. Меня там не будет. Мы не ходим в театры.
— А как… как поживает кардинал?
— Он тоже не ходит в театры. Вы с ним встретитесь?
— А с ним трудно встретиться?
— Очень трудно. Завтра у нас великий день.
— Да, праздник святого Амвросия.
— Вы придете в собор к мессе? Посмотрите на освящение статуи?
— Это не статуя. Это — барельеф. Это — работа моей сестры Ортенс. Наконец-то церковь признала артистический дар своих дочерей. Благодарение Богу, если можно так сказать.
— Ничего хорошего из этого не выйдет. Всякие перемены есть перемены к худшему. Всегда нас окружают беды. Не мир принес я, но меч. Мы должны готовиться к великим проявлениям зла. Передайте Доменико, что я не желаю его видеть.
— Он уже пытался связаться с вами?
— Нет, не пытался. Должно быть, ему стыдно. Будем надеяться, что это так. Карло говорил, что ваша сестра — святая. Я пыталась увидеть ее в своих видениях. Тяжкие времена наступают для всех нас, говорю вам. Я плоха. Мучаюсь болями. Прикована к постели. На все воля Божья.
— Что с вами? Что именно вас беспокоит? Могу я вас навестить?
— Это не поможет. Молитесь за меня. Молитесь за Карло. Молитесь за мать и брата, пребывающих в чистилище. Отцу моему, я думаю, молитвы уже не помогут. Молитесь за весь мир. — Она положила трубку.
Схимническая добродетель, не оцененная по достоинству ни Джоном Мильтоном, ни Джеком Пристли. Единственной наградой за нее являются старость и дряхлость. Карло всегда неодобрительно относился к монахиням. Он хотел, чтобы женщины посвятили себя этому миру, за который она призвала меня молиться, чтобы носили короткие юбки, были умелыми, не боялись насилия. Она когда-то говорила о том, что собирается поехать в Африку, но, в конце концов, осталась там же, где и была, вся эротическая энергия ушла в истерические видения, властный садизм, невозможную суровость; бесполезно истраченная жизнь. Но мне ли ее судить?
