— Тешился, ваша честь, — ответил я. — На языке елизаветинской эпохи это означало интимные утехи с любовницей или любовником. Для этого Марло даже употребляет особое слово “nought”, означающее окружность, ноль, очко или врата любви. В те времена этот термин был весьма обычным. Могу еще сослаться на книгу Ренана “Жизнь Иисуса”…
— Достаточно, Туми, — прервал сэр Арнольд. — Я полагаю, что мы можем подвести черту. Это гомосексуальные стихи для гомосексуалистов. Точка зрения гомосексуалистов весьма оскорбительна для обычных людей, не так ли?
— Гомосексуалисты, возможно, и составляют меньшинство, ваша честь, хотя я считаю, что строгих гетеросексуалов в обществе гораздо меньше, чем принято считать. Тем не менее, у гомосексуалистов есть право на выражение своих собственных взглядов на жизнь и любовь. Подавление этого права наносит нашей литературе большой ущерб. И не только литературе, но и обществу в целом, прости Господи. Ни мужчины, ни женщины не могут ничего поделать со своей гомосексуальностью. Я сам не могу ничего с ней поделать.
Я сказал это или почти сказал. В любом случае, это было открытой декларацией.
— Совсем не нужно было говорить этого, Туми, вы же знаете, — заметил сэр Арнольд.
— Уж коли я сказал это, ваша честь, я, пожалуй, повторю это ясно и во весь голос. Мой собственный труд беллетриста потерпел сильный ущерб из-за табу на изображение акта гомосексуальной любви. Я вынужден был провести большую часть жизни в изгнании из-за драконовских законов Британии, отвергающих и ставящих вне закона гомосексуальную чувствительность. Будучи сам гомосексуалистом, я сейчас говорю от имени всех гомосексуалистов. И от имени их искусства. Эта книга стихов есть искреннее выражение образа Христа, весьма утешительного для гомосексуалистов, но абсолютно запрещенного христианской церковью, иногда совершенно лицемерно, ибо она считает это добровольно избранным типом поведения. Это не добровольно избранное поведение. Это столь же естественное влечение, как и всякое другое.
Одобрительный ропот и даже робкие аплодисменты были прерваны стуком трубки сэра Арнольда.
— Ну что ж, — сказал он, — вы высказались, Туми. Спасибо за ваш вклад. Что-нибудь еще, мистер Пайл?
— Ничего, ваша честь.
— Ну и ладно, сделаем перерыв, верно?
Я не смог улететь в Милан в тот же день, по крайней мере, не первым классом, который, как я считал, мне полагался в моем возрасте и при моем относительном богатстве, а также за мою моральную смелость. Наверное, все места в первом классе на рейс в Милан были забронированы высокопоставленными британскими коммивояжерами. Ну и ладно, достаточно и того, что я буду на премьере, и к черту последние поправки в тексте. “Алиталия” предложила мне лететь в полупустом самолете на следующий день в 9:50 утра. Поэтому, поужинав в одиночку у себя в номере тушеным салатным цикорием и холодным мясным ассорти по-английски, я от нечего делать стал читать репортажи о первом дне слушаний, посвященных “И. Христу”. Внимание журналистов было сосредоточено на мне и моем признании: гомосексуальность знаменитого писателя стала главной новостью, вынесенной на первые полосы. Другие свидетели, выступавшие после меня, некоторых я слышал, задержавшись в зале суда, похоже, заимствовали аргументацию у меня, но никто из них не сделал признания подобного моему. Интересно, что бы сделал закон, если бы весь британский литературный истеблишмент признался в гомосексуализме, что не столь уж и фантастично? Я уж было обрадовался, когда в свидетели вызвали Джека Пристли, но он лишь сурово говорил о традициях свободы самовыражения и цитировал “Ареопагитику”[609]. Были там и несколько жеманных любителей поэзии школы Ригли, но они нисколько не помогли делу. Дело, как мне казалось, было безнадежно проигранным.
Ну вот, честный любитель мужской плоти, дождался, посыпались лавиной телефонные звонки с просьбами об интервью, но я отвечал: нет, я уже сказал все, что можно. Спал я довольно спокойно, если не считать двух коротких снов. В одном из них моего брата Тома извлекали мокрым из глубокого колодца. В другом Карло кричал что-то непонятное то ли по-латыни, то ли по-тамильски: судя по жестам он сокрушался из-за того, что половая щетка совсем облысела.
