— Я почти не видел Джонни. Я даже не знаю, как он выглядел. Он сменил фамилию. Он меня бросил.
— Это ты его бросил, идиот проклятый. Когда ты летишь в Нью-Йорк?
— Послезавтра. Я очень скорблю о его гибели, меня всякая смерть вгоняет в скорбь. Анна уже знает. Она всегда знала, когда он заболевал в школе или еще где-нибудь. Она мне писала одно время. Я ей не ответил. Это всегда так бывает у близнецов.
— Да, знаю, у близнецов телепатия друг к другу. Доменико, вы с Ортенс снова будете вместе. Она теперь одна. Она на сей раз тебе не откажет. Ты должен сообщить ей это известие.
— Я не хочу, не могу. О Господи, как вспомню про все наши ссоры…
— Я знаю. Но лучше ссоры, чем одиночество. Одиночество это — ад. Я всю жизнь был одинок. Когда Карло избрал одиночество, я лишь убедился в том, о чем раньше только догадывался. Что он бесчеловечен, всегда был таким. Это все равно, что самому выбрать ад.
— Да, ты прав, это — ад. Карло считал, что мы все ему только помеха. Поскольку мы — люди. — Помолчав, он спросил. — Так как же Джонни погиб?
— Очень просто. Он погиб потому, что оказался в этой огромной грязной черной Африке. Там, где белым мужчинам не жить. И белым женщинам тоже. Я оплатил ее путешествие туда. Но я себя не виню, совсем не виню. Никогда не следует винить себя за добрые намерения.
— Мои намерения тоже были добрыми, — ответил Доменико, — когда я писал эту нашу вещь о святом Николае. Я всегда, всегда считал Бога ублюдком. Он такой и есть. — Глаза его увлажнились. Я понял, что он вообразил себя святым Николаем с мертвым ребенком на руках; в конце концов, в Голливуде его все звали Ником. Он вытер глаза рукавом. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, говоря, что это мой долг. Адски тяжкий долг.
— Никто другой не может исполнить его, Доменико.
— Ты прав. — Помолчав, он спросил. — Эта квартира в Нью-Йорке. Она ведь твоя, верно? Есть какие-то вещи, которые мужчине непозволительны. Мне придется найти себе другое жилье.
— Не говори глупостей, — сказал я, подражая Ортенс. — Если я отдал квартиру ей, значит и вам обоим. Едина плоть, как говорится.
— Это все в прошлом, — ответил он. — С этим покончено. Только поэтому и возможно думать о том, чтобы начать все сначала. Секс — это такая помеха. Слава Богу, что с ним все кончено.
Я вернулся в Канн. Буколо уехал, забрав с собой весь багаж. Он оставил мне записку:
“Я порвал все письма, которые я написал, но их написание очень помогло мне прийти в себя. Я улетаю вечерним рейсом в Париж. В Сорбонне профессор Леви-Стросс читает лекцию об инцесте и загадках. Я собираюсь послушать лекцию, упиться до беспамятства и быть погруженным в самолет, летящий в Нью-Йорк. Я предоставляю вам известить несчастную мать Джона. Спасибо за гостеприимство. Горячий чай очень помог.”
Последние собрания жюри превратились во взаимное поношение. Русская военная эпопея по-прежнему получила лишь два голоса: товарища Лазуркиной и М. Брошье. Нам передали сообщение о том, что если алжирский фильм “Feu et Fer”[675] не получит приз за лучшую картину, в Пале будет взорвана бомба. Много и горячо говорилось о чести и беспристрастности. М. Брошье извлек из моего досье все, что только возможно и вместе со своими собратьями-журналистами осудил меня как представителя вероломного педерастического Альбиона. Приз за лучшую картину достался югославскому фильму, который никому не понравился. Приз за лучшую режиссуру достался режиссеру фильма “Feu et Fer”. Приз за лучший короткометражный фильм получил в техническом отношении беспомощный советский мультфильм “Штопор”. За это, вероятно, товарищу Лазуркиной повезет отделаться публичным бичеванием и исключением из соответствующего творческого союза. Во время заключительного фуршета я попытался дать символическую пощечину М. Брошье и за это удостоился большого внимания фотокорреспондентов. М. Брошье перехватил мою слабую руку и насмехался надо мною. — Спортсмен, — насмешливо говорил он, — джентльмен. Честная игра. Vous etes tous foutus. Tous.[676]
Бродвейская премьера “Цветов Дублина” состоялась после прохладно встреченных пробных спектаклей в Торонто, Бостоне и Филадельфии. Текст и песни лихорадочно дорабатывались по ходу этих провинциальных спектаклей, как-будто самолет чинили прямо налету. В изначальном тексте романа отсутствовало действие, приходилось впрыскивать его, как адреналин. Англичанин Хейнс ходил с пистолетом, замышляя убить Стивена Дедала, которого он в своем воображеннии принимал за черную пантеру. Для Леопольда Блума в таверне Барни Кирнана была заготовлена петля-удавка. В сцене в борделе был хор совокупляющихся пьяниц и шлюх. Однако песни были хороши: веселые итальянские мелодии Доменико были как раз по вкусу аудитории, восхищавшейся скверными итальянского стиля операми. В первой сцене Бык Маллиган (в исполнении Роя Хана) танцевал греческий танец и пел “Эллинизируем остров”:
