— Удивишься, но курочка по зернышку клюет. Да еще и налогов платить не нужно. Как говорится, Господь призревает за своим стадом. Кен, у меня лишних денег нет. Твой юный черный друг в буквальном, ей богу, в буквальном смысле уссыкается от страха. Он говорит, что у него есть дядя с тетей в Арканзасе. Я думаю, нам следует посадить его в автобус как можно скорее и отправить от греха подальше. Ты сможешь в этом помочь?
Ночь я провел в “Беверли Уилшир”. Это напомнило мне о Ральфе и о моем теперешнем одиночестве. Я позвонил Джеффри Энрайту в Сан-Хайме. Сможет он встретить меня завтра в “Алгонкине”, а затем сопроводить в Танжер?
— Дорогой мой, вы ни разу не пожалеете об этом. Единственное затруднение в том, что у меня сейчас нет денег на билет на самолет. Или нет, погодите. Никаких проблем. Похотливый Лабрик только сегодня утром снял со счета пятьсот долларов. Я возьму из его закромов лишь столько, сколько нужно на то, чтобы долететь до Веселого города или Большого яблока, как они его там называют. Нам ведь не к спеху лететь в Танжер, верно? Я вам смогу показать все что угодно в грязных притонах Манхэттена. Дорогой мой, мы славно повеселимся. Тутти-фрутти.
После Детей Года это казалось образцом нравственного здоровья, глотком свежего воздуха…
— Твой старый приятель долбаный папа, — сказал Джеффри, — похоже, скоро увидит райские врата.
Мы завтракали под олеандрами в саду. Джеффри, считая себя растущим мальчиком, ежедневно требовал на завтрак яичницу с ветчиной. Я глядел, как он ее с аппетитом уплетает, а сам довольствовался гренками с джемом. Он читал вчерашний номер “Дейли Телеграф”, прислонив его к огромному кофейнику. Али больше не был нашим поваром. Он не любил готовить и ему хорошо удавалось лишь небольшое число блюд. Теперь поваром у нас служил Хамид, уволенный из ресторана в Мирамар, а Али получил повышение и стал мажордомом.
— В Москве? — спросил я.
— В чертовой Москве. Наверное, чего-нибудь в борщ ему подлили, не удивительно. Или какой-то экзотический сибирский яд в красной икре. Обращался к Президиуму на чистейшем русском языке, — импровизировал Джеффри, пересказывая газетный репортаж, — и вдруг Его Яичество почувствовал ужасные колики в кишках. Он извинился и все сказали: “Да, да, да, очень хорошо”. Вызвали кремлевских врачей и умоляли его хоть на время перестать думать о человеческом братстве. Слишком уж это его волнует. Нелегкое это дело, человеческое братство. Сердце, дорогой мой, — сказал он, оторвавшись от газеты. — Никто не следит за его сердцем столь же усердно, как я за твоим.
— Его пользует доктор Леопарди. Еще со времен Монеты. Он всегда верил в его врачебное искусство.
— Э-э, искусство это не тоже самое, что любовь. Нет у него никого, бедняги, никто его не любит.
— Если под заботой о моем сердце ты подразумеваешь экскурсию в сердце Касбы, куда ты меня вчера затащил…
— Но Кеннет, ангел мой, ты же никогда не был в столь прекрасной форме. Ты пробудился. Ты живешь полной жизнью.
Это было правдой. Юные темнокожие мальчики, кайф, шпанские мушки. Хорошо проведенный рабочий день за романом, который, как я поклялся, будет моим последним, крепкий джин с тоником перед ужином, после ужина небольшое сексуальное приключение с легким привкусом опасности. И в постель с Джеффри, научившим мое стареющее тело новым способам омоложения.
— Ну а теперь, — сказал Джеффри, допив остаток кофе, — погоним себя бичами на работу.
Мы пошли вместе. Али надраивал мебель, напевая какой-то унылый мотив атласских горцев. Рабочий кабинет Джеффри имел аккуратный вид, на окнах свежевыстиранные нейлоновые шторы. Электрическая пишущая машинка наготове, рядом с ней пачка бумаги для правки.
— Вот что я написал этой надоедливой женщине, — сказал Джеффри. — Мадам, от моего внимания не ускользнуло ваше довольно фантастическое заявление о том, что в моем романе “Дела человеческие” я списал один второстепенный персонаж женского пола с вашей покойной сестры. Я никогда не был знаком с вашей сестрой при ее жизни, в ее болезни и после ее смерти. А вы не думаете ли, что дело обстоит иначе; что ваша покойная сестра подражала во всем созданному мною персонажу? У меня слишком много очень серьезной работы, чтобы предаваться подобного рода легкомыслию, которое как мне кажется, есть следствие излишней праздности. Заткнитесь. Ваш и так далее.
— Заткнитесь следует убрать.
— Я это не напечатал, дорогой мой.
— Ну ладно, тогда хорошо.
