История его хорошо известна. О ней даже написаны книги. Он ее сам изложил в центре Лос-Анджелеса, расстроенно, бессвязно, часто повторяясь, потягивая кофе из бумажного стаканчика, хоть это и было мерзостью в глазах Господа. Он даже курил сигарету, неумело, как девочка, впервые попробовавшая закурить. Время от времени он разражался рыданиями. В глазах его читалась странная смесь ужаса и самодовольного фарисейства.
Дочь американского конгрессмена Роберта Литгоу, пятнадцатилетняя девушка по имени Лидия посетила ревайвалистское[687] сборище Мэннинга в городе Юджин в штате Орегон вместе со своей подружкой и была потрясена силой и добротой, исходящими от этого человека. Она объявила себя новообращенной и была доставлена в “Дом Детей” в Редферн-Вэлли в личном лимузине Мэннинга. Подружка же ее оказалась менее податливой и сообщила семье Литгоу; Литгоу, находившийся в Вашингтоне, где он исполнял обязанности конгрессмена, потребовал применения акта Манна. Заявив, что его дочь увезли в другой штат с аморальной целью, он смог добиться того, что Федеральное Бюро Расследований потребовало допуска на территорию “Дома детей” и возврата личности его дочери, о душе ее речь не шла. Литгоу с женой приехал к воротам лагеря на закате того самого дня, когда умер Карло. За ними в служебной машине следовали четверо вооруженных агентов ФБР. Литгоу потребовал, чтобы его впустили, но охрана лагеря ему в этом отказала. Старший агент ФБР потребовал допуска от имени правительства Соединенных Штатов. Ему тоже было отказано. Агент вынул пистолет, намереваясь добиться права силой. Охранник в панике выстрелил, ранив его в правую руку. Другой агент выстрелил в охранника и убил его. Остальные охранники забаррикадировались в караулке, превратив ее в вооруженный блок-пост. Перестрелка продолжалась и ожесточалась. Литгоу с женой были убиты. Двое младших агентов ФБР были смертельно ранены. Старший агент выстрелил в окно караулки и тут же был сражен пулей в сердце. Единственный оставшийся в живых агент, истекая кровью, смог добраться до машины, чтобы уехать за подкреплением, но шины машины были изрешечены пулями. Он попытался доползти до машины Литгоу, но на пути к ней умер от ран.
Услышав по телефону новости из караулки, Мэннинг приказал торжественно звонить в колокола по всему лагерю для того, чтобы вся община немедленно собралась в Доме молитвы. Все должны были собраться там, включая детей, больных, подручных, секретарей, помощников проповедника. Дело было срочное: нет времени на торжественные процессии, бегом, бегом, если необходимо и с помощью бича. Собрать их всех в молельном доме было непросто, их ведь было тысяча семьсот человек. Каждому при входе вручали завернутое в пластиковую обертку тело Господне, но на сей раз в каком-то урезанном виде, больше похожее на таблетку. Всем, включая помощников Мэннинга приказано было взять в руки крошечное зернышко вечной жизни. Наконец, они все собрались. Орган на сей раз не играл, юпитеры не сияли, создавая атмосферу религиозной преданности. Прямой солнечный свет, падавший сквозь раздвинутую крышу бывшего ангара, подчеркивал, что предстоит серьезное дело, а не старая мишура исцелений и молитв.
Обращение его было кратким. Он всегда предупреждал детей, что придет время, когда приблизится враг. Авангард врага был разбит, но скоро враги, силы зла, механики разрушения нагрянут лавой.
— Не бойтесь убивающих тело! — кричал он с кафедры. — Настало время сбросить с себя бренный тлен. Через доли секунды мы все снова встретимся на небесах. Вкушайте. Сие есть тело мое.
Охранникам ворот придется несколько повременить с путешествием в мир иной.
Мэннинг председательствовал почти мгновенной смертью тысячи семисот взрослых. Дети не умерли: они выплюнули горькое причастие. Он со своей кафедры наблюдал то, что много раз пытался лишь вообразить; его воображению весьма помогли зримые свидетельства массовых убийств в нацистских лагерях: бесчисленные упавшие тела, будто пытающиеся неуклюже встать на колени в молитве в узких пространствах между рядами стульев; глаза закрыты или остекленели, лица застыли в оскале сухих губ; тяжело или нежно упавшие руки воздетые было в молитве — и все это в масштабе не вмещающемся в охваченный ужасом взор. Были и звуки: предсмертные хрипы, выход кишечных газов; запах испражнений повис в воздухе. При виде орущих, а еще страшнее — молчавших и пристально и удивленно глядевших на него детей, его охватила паника. В этой громадной семье не было места чувствам семейной привязанности. Ни одна пара не лежала, обнявшись в последнем объятии. Никто из детей не тянулся к мертвым родителям, пытаясь вновь пробудить их. Матерей тут не было, был лишь один отец. Этот отец спустился с кафедры и приблизился к тринадцатилетней девочке, отказавшейся глотать причастие, лекарство, смерть.
