Мы, в самом деле, жили с ним душа в душу. Даже слишком хорошо, опыт прошлых измен должен был научить меня осторожности. Я был прав, опасаясь избыточной веселости. Моя тощая, как жердь, старая муза не позволяла впадать в самодовольство. Она меня постоянно тыкала носом в самые затасканные фразы и положения. Критики сказали бы: “Туми предлагает нашему вниманию этот толстый и переоцененный роман в качестве лебединой песни. Но в нем слышится куда больше гусиное гоготание, чем звуки, исходящие из лебединого горла.” Ну их к черту, как всегда. Я работал. Он работал. Мы работали. Затем слегка перекусили омлетом с травами и парой персиков, запив это бутылкой “виши”. Мы вместе вздремнули в сиесту, затем выпили чаю, затем еще поработали до заката. После заката прогулялись по эспланаде. Мальчишка-газетчик Хуанито продавал “Таймс”, “Мейл”, “Экспресс”, “Миррор”. Джеффри как всегда сказал ему: “No gracias. No se leer”[681].
— Погоди-ка, — сказал я, — ты, похоже, был прав, говоря о райских вратах.
Я вручил дирхамы и прочел первую страницу “Таймс”. Папу срочно отправили в Рим “Аэрофлотом”. Он был совсем плох. Молитвы, молитвы, молитвы. Обширный инфаркт.
— Господи, подумать только.
Мы сидели в уличном кафе “Попугай” и читали про то, что Его Святейшество был подкидышем, сыном неизвестных родителей, усыновленным семейством Кампанати в Милане (точнее сказать, в Горгонзоле, но это могло показаться неприличным), и что никого из этой семьи в живых не осталось. Доменико Кампанати, известный композитор, автор легкой музыки умер ранее в этом же году от тромбоза. Вдова Кампанати, приходящаяся сестрой известному британскому писателю Кеннету М. Туми, была вызвана к постели папы из своего дома в Бронксвилле, в штате Нью-Йорк.
— Почему? — спросил я, а Джеффри тут же спросил меня. — Она поедет? Ты мне всегда говорил, что она ненавидела старого ублюдка.
— Но почему? Почему Ортенс? Что они могут сказать друг другу?
Уильям Сойер Абернети, преклонявшийся перед отцом Рольфом[682] и написавший о нем книгу, шаркая подошел к нашему столику, присел без приглашения, двумя пальцами жестом заказал официанту “рикар” со льдом и сказал:
— Похоже, недолго ему осталось. Он был великим папой. — Сам Абернети никакой религии не исповедывал. — Он сделал больше, чем кто бы то ни было для восстановления престижа и доверия к католической церкви во всем мире. Его энциклика “Ignis Cibi Inopiae”[683] есть великий человеческий документ. Он вернул человечеству давно утраченную веру в самого себя. Новшества в Кампале были гениальны. А почему вдруг вашу сестру к нему позвали?
— Она еще может быть и не поедет.
— По радио передали, что собирается. Ее просто осаждают репортеры. Летит за счет Ватикана. Вместе с архиепископом Нью-Йорка.
— Это преждевременно, — чопорным тоном произнес Джеффри. — Старый ублюдок еще не умер.
— Ему час от часу становится все хуже, — ответил Абернети, и быстро опрокинул в себя “рикар”. — Рад был видеть вас, друзья мои. Он был великим папой.
Ортенс, которую на следующее утро после ее прибытия в Фьюмичино в “Дейли Миррор” назвали таинственной женщиной из Нью-Йорка, а комментатор европейских новостей Би-Би-Си — загадочной пираткой, находилась у постели Карло с того момента, когда ее впустили в его спальню, до самой его смерти, наступившей менее, чем через два часа после этого. Более часа она пребывала наедине с ним. Затем вошли кардинал Дин, кардинал-викарий Рима и его заместитель. Ортенс попыталась уйти, но умирающий отчаянно жестами умолял ее остаться. Кардинал-государственный секретарь помазал его. Карло во все время помазания сжимал его руку и молился к некоторому неудовольствию окруживших его иерархов на языке своей приемной матери. Последними его словами были: “Господи, услышь мою молитву и пусть глас твой снизойдет на меня.”
Ортенс, вышедшая из комнаты после его смерти, не сообщила ни одному из репортеров, о чем они говорили.
По возвращении из Советской России он настоял на том, чтобы его тело доставили вертолетом в Кастель-Гандольфо. Стояло лето, 3 июня, папе в это время полагалось находиться там. В течении двух дней его тело покоилось в этом загородном дворце под охраной двух швейцарских гвардейцев. У гроба горела единственная свеча. Верующие толкались в длинной очереди на лестнице, чтобы в последний раз взглянуть на покойного, который очень скоро стал разлагаться. Женщины рыдали и падали в обмороки. Он распорядился, чтобы никто не фотографировал его умирающим и мертвым, памятуя о том, что сделал Галеацци Лизи[684], личный врач его предшественника: торговал фотографиями умирающего Пия и устроил отвратительную пресс-конференцию о причинах его смерти. Несмотря на запрет сверкали блицы и тысячелирные банкноты переходили из рук в руки.
