— Это было наилучшим выходом для всех них, — сказал он полиции. — Этот мир грязен и скверен, и нет способа оградить от этой грязи и скверны даже обитель святости. Я не сожалею о том, что сделал. Я всех их отправил в безопасное убежище. Лишь страх Господень удержал меня от того, чтобы разделить их участь. Самоубийство есть страшный грех. — И затем он повторял снова и снова, укрепляя подозрения полиции в том, что он сумасшедший: любая соль цианистой кислоты. Цианиды содержат ион CN. Они давно уже были заготовлены. Я не был уверен, что они по-прежнему действенны. Две тысячи крыс, говорят, это же невозможно. Еще как возможно, отвечаю я. Необходимо использовать человеческие слабости к вящей славе Господней. Некоторые назовут это шантажом, очень неприличное слово. Я получил от этого молодого человека, страшного грешника, работавшего в фармацевтической промышленности, то, что мне требовалось. Бог решит, карать тебя или нет, сказал я ему, человеческие наказания ничего не значат и следует от них, по справедливости, уклоняться как только можно. Но некоторые грехи заслуживают наказания руками людей — служителей Господа, если они совершаются на земле Господа. Они заслуживают страшного наказания, даже вплоть до смерти. Служители Господа сами знают это, ибо стали такими через милость Господа. В них преосуществляется плоть и с нею все плотские радости. Меня зовут Год Мэннинг. Во мне соединяется человеческое с божественным. Но не мне судить весь мир, а лишь тех, кто именем Господним был отдан под мое попечение. Я всегда исполнял свой долг. Я всегда был верен божественному идеалу. Я хочу лишь вернуться домой к давно заслуженному мною покою.
Психиатрическая экспертиза решит, достаточно ли Мэннинг вменяем, чтобы судить его. Во время первой встречи с психиатрами он погрузился в глубокий сон. В различных пластах его души звучали спорящие друг с другом голоса. Некоторые из них выли и рыдали на языках, которые проснувшемуся Мэннингу были незнакомы. Наверное, лишь один человек на всем свете был способен с ним разобраться, и этот человек теперь лежал мертвый в Риме.
Итак, как я уже сказал много глав тому назад, начался восемьдесят второй год моей жизни. Али привез меня из Луки в Лиджу и запарковал машину у гаража Персия. Я вышел и встретил поэта-лауреата Доусона Уигналла, мило болтавшего с двумя младшими детьми Чикко Гримы. Они не понимали английского, а он — мальтийского. Сошлись на итальянском. Они знали, что значит gelato[688]: они это называли gelat. Уигналл дал им немного мелочи в мальтийской валюте, и они побежали в маленькую лавочку на углу. Уигналл, улыбаясь, подошел ко мне. Он был одет в кремовый тропический костюм и держал в руке трость.
— Так значит, все обошлось? — спросил он. — Мне уже рассказали, что с вами случилось. Прекрасно. Избавились от него, да? Без него куда лучше. Слишком уж он вас, как бы это сказать, стимулировал, что ли. Добро пожаловать домой, в милую сонную Англию.
Я впустил его в дом и вошел сам, затем проводил его в бар. Ему у меня понравилось.
— Очень элегантный дом, — заметил он. — Прекрасное место для партии в бридж. Очень красивое дерево вы подобрали для стойки бара. Да, джин с тоником. Благодарю вас. Прекрасно. — Мы сели за стол.
— Да, уехал наконец-то, — ответил я. — Почти десять лет прожил со мною с перерывами, убегал, снова возвращался, не слишком раскаиваясь. Я по своей слабости всегда принимал его. Он не лишен некоторых приятных качеств. Хотя в последние годы они становились все менее и менее заметны.
— И кто же теперь станет за вами присматривать?
— О, я справлюсь как-нибудь. С помощью Али. Вот останусь ли я здесь, это другой вопрос.
— О, так возвращайтесь же домой. И дорогую Ортенс возьмите с собою. Очень достойная женщина. Ей там очень неуютно. Там была выставка ее работ, знаете ли, в галерее Саутхолл. Включая и замечательный барельеф, сделанный ею для Милана, который миланцы по-идиотски отвергли. Она теперь считается одной из немногих настоящих британских скульпторов двадцатого века. Я увидел силу ее работ, когда впервые встретился с нею в Нью-Йорке. Я почувствовал и ее собственную силу. И ее обаяние. И изысканность.
— Ну, я ведь сюда приехал из-за Джеффри, — ответил я. — Ему не нравился Гибралтар, где мы застряли на две недели, организуя перевозку мебели. В Штаты он тоже не хотел возвращаться. По своей наивности он думал, что Англия может принять его с распростертыми объятиями. Он всегда был наивен, когда дело касалось нарушения моральных норм и законов. Как ни странно, он никогда не понимал законов. Наверное, это как-то связано с его валлийским происхождением. Он, в самом деле, полагал, что мы можем остаться жить в Танжере после всего, что он натворил. Выжмем все из этих ублюдков, так он говорил.
— А что он натворил?
