Итак, все кончено. Нет, я не хотел ее видеть, ее ведь уже не было, осталось только мертвое тело. О-о, Кен, Кен. Отец тяжелыми шагами спустился по лестнице вниз, глаза его были сухими, со мной он не поздоровался, только посмотрел горьким взглядом на дурного сына. Тут подошел и мой брат Том, уже демобилизованный, но все еще с короткой стрижкой, костюм был ему велик. Его горе выразилось приступом кашля. Я обнял его и похлопал по спине. Они все были в несвежей измятой одежде; видно было, что всю ночь не ложились. Она мучалась. В семь часов вечера ее соборовали и ей после этого стало чуть лучше, появилась даже надежда, что она с Божьей помощью выздоровеет. Но потом наступила последняя агония. Доктор Браун сделал все что было в его силах. Люди мрут от гриппа, как мухи по всей Англии. За углом находилась погребальная контора миссис Левенсон. Много работы у этой женщины в эти дни. Нет, сейчас к ней обращаться слишком рано. Все еще закрыто в такой ранний час, можно только заварить чаю. Мы все сидели за кухонным столом и пили чай; Ортенс, Том и я курили мои сигареты “Голд Флейк”, купленные на пароме. Том кашлял. К наступлению сырого рассвета мы стали понемногу смиряться со своим сиротством и вдовством. Или мне это показалось? Был один вопрос, который я не мог не задать.
— Нет, никакого письма, — резко ответил отец. — Все случилось внезапно, у нее не было времени писать письма. Но она совершенно ясно дала мне понять то, что я должен сказать тебе.
— Послушай, я не могу, даже ради нее. Душа человеческая. Она ведь принадлежит только самому человеку — я не могу лгать, даже ради нее.
— Душа человеческая. Речь идет ведь не только о душе, не так ли?
— Что ты имеешь в виду?
— Нет, не теперь. Не при детях. И не при том, когда она еще лежит здесь, наверху.
— Она не наверху, — возразил Том. — Она в чистилище или еще где-то. Из одних мук в другие. Господи, есть ли на свете хоть что-нибудь, кроме мук?
— И ты туда же? — спросил я.
— И он тоже, — ответил отец, — по крайней мере, в этом отношении. Я думаю, это следствие войны, это пройдет. Мы все так ждали мира и вот что мы получили. Но все проходит.
Ортенс пошла к шкафу за сухарями.
— Сейчас кругом сплошная ненависть к Богу, — сказала она. Она была стройна, хороша собой в длинном, по щиколотку, бледно-зеленом измятом платье с вырезом, настоящая женщина. — Я не думаю, что Бог настолько глуп, что для него это неожиданно. Но нет, мама его не ненавидела, о нет.
Она снова разрыдалась, затем заткнула себе рот сухарем.
— Это не неверие, — сказал Том. — Должен же быть Бог разума. Это лишь ненависть. Но и это пройдет. Как он говорит.
Тон у него был враждебный, совсем не братский.
— Он говорит — дети, — продолжил он. — Один ребенок превратился в специалиста по ядовитым газам. Другая соблазнена учителем рисования.
— Нет, нет, нет, — возразила Ортенс. — Он только попытался. Какая горькая ирония, — сказала она, обращаясь ко мне. — Матери не нравились мои монахини-немки, она перевела меня во французскую школу в Бексхилле. Но с этим все кончено.
— Так что, — сказал Том, — детям все про тебя известно, Кен. И мы не шокированы. Мы принадлежим к поколению, которое невозможно шокировать.
— Ты одобряешь это, — ответил отец. — Извращенное поколение.
— Не извращенное поколение начало войну, черт его побери, — заметил Том.
— Не смей со мной так разговаривать, Том.
— О, Бога ради, — вмешался я. — Нашел время воспитывать.
— Я полагаю, мы все нуждаемся в отдыхе, — сказал отец. — Пойду-ка я, прилягу на часок.
— Ну же, папа, — сказала Ортенс, — почему бы тебе не рассказать Кену про миссис Скотт?
— Лидия Скотт, — ответил отец, — была нам верным другом.
— Миссис Скотт, — заметила Ортенс, — готовится стать следующей миссис Туми.
— Я никогда такого не говорил, — слабо возразил отец.
— Пациентка? — спросил я и, не дожидаясь ответа, продолжал. — Это правда? Тело матери еще не успело остыть — но нет, не надо штампов. Я понимаю. Это ведь длилось уже давно, не так ли?
— Мужчины без некоторых вещей не могут обойтись, — заметил Том, явно цитируя отца. Отец гневно уставился на него.
— Уединение в хирургическом кабинете, — вставила Ортенс. — Больной зуб мудрости.
— Как ты смеешь, — дрожащим голосом ответил отец, — кто ты такая, чтобы…
— Вдова? — спросил я.
— Солдатская вдова, — ответила Ортенс, обхватив двумя руками чашку с чаем.
Бравый майор Скотт погиб в самом начале войны. На Марне или Сомме, или еще где-то.
— Я не позволю…
— Почему, ну почему же? — возразил ему я. — Некоторым мужчинам брак необходим.
— Нет, ну существуют же хоть какие-то приличия, — ханжеским тоном ответил Том.
— О, Бога ради, прекрати это, Том, — сказал я. — Жизнь должна продолжаться, возобновляться, или как это называется…
— Что бы жизнь ни означала.
— Я лягу в свободной комнате, — сказал отец и устало поднялся, — в твоей комнате, добавил он, обращаясь ко мне, — в бывшей твоей.
— Понятно, — ответил я. — Значит, семье — конец.
— Я этого не говорил, — раздраженно возразил он. — Ортенс, ты бы сходила за миссис Левенсон. Том, позвони Брауну. Нужно же свидетельство о…о…
