Бар на пароме был открыт. Я пил коньяк, чтобы не чувствовать качки в бурном февральском Ла-Манше. В баре сидел один человек, пивший светлое пиво, он говорил, что хочет написать книжку о любимых животных великих людей. Он не сказал мне своего имени, и я тоже не назвался, опасаясь, что он его не знает. В основном, о собаках, сказал он. О собаке принца Руперта[189] по кличке Бой, например, погибшей в битве при Марстон Мур[190] к великой радости сторонников Кромвеля[191], считавших его злым духом. О собаке Чарльза Лэмба[192] по кличке Дэш, которая вначале принадлежала Томасу Худу[193]. О собаке Ричарда II[194] по кличке Мэт, предавшей своего хозяина в замке Флинт и перешедшей к узурпатору Болингброку[195]. О спаниеле миссис Браунинг по кличке Флаш, который боялся пауков, в изобилии водившихся под кроватью в ее запущенной спальне. Прямого сообщения между Дувром и Гастингсом не было, и мне пришлось сесть на поезд до вокзала Виктории. Кто-то забыл в купе воскресный номер газеты, где в юмористической колонке была чья-то дурацкая шутка про то, что наступивший мир открыл окна и в них влетела инфлюэнца. Смертность от гриппа достигала внушающего тревогу уровня. Черные джаз-банды. Важная свинья. Короткие юбки о-ла-ла в ночных клубах. Статья о некоем Эрнесте Аллуорти, лидере лейбористов в Новой Зеландии. Э. А. — хозяин Н. З., говорилось в статье. Влияние боевого товарищества на отношения хозяйки и служанки в мирное время. Влияние дефицита времен войны на кулинарную изобретательность. Влияние Хью Уолпола на молодое поколение послевоенных писателей. “Скажи это, Сесил” все еще шел. Черное небо исходило слезами над Лондоном. Я уже успел позабыть английскую погоду. Только в последний момент догадался взять с собой непромокаемый плащ. Я доехал до Черинг Кросс и сел на самый ранний предрассветный поезд до Гастингса с остановкой в Баттл. Я уснул и чуть было не проспал свою остановку, но услышал сквозь шум дождя как кондуктор рявкнул “Баттл!” Я вышел и, хлюпая по лужам в темноте первых часов понедельника, промокший и одинокий пошел к дому отца, моему бывшему дому.
На Хай-стрит я вдруг почувствовал будто в ботинках у меня нет ничего, кроме воздуха, и что там, где полагается быть сердцу, ничего нет. Я не мог вдохнуть. Резкая жгучая боль пронзила левую руку от плеча до запястья. Шатаясь, я прислонился к окну запертой мясной лавки. Вот оно, сердце, из-за этого меня не взяли на войну. Но даже тогда в панике я вдруг понял, что это может послужить оправданием разного рода вины. Наконец, сердце мое стало снова биться в нормальном ритме словно оркестровый барабан после паузы по сигналу дирижера. Боль в левой руке стихла, как-будто растворилась. Ботинки опять наполнились плотью и костями ступней и пальцев. Я с облегчением вдохнул полной грудью. Дрожащими пальцами я достал сигарету и закурил, с наслаждением затянувшись, безумно радуясь жизни. Мне было двадцать восемь, молодой человек, известный писатель, вся жизнь впереди. Я бойко пошлепал по лужам дальше в сторону отчего дома.
Ставни были закрыты, шторы опущены, но сквозь щели просачивался свет. Свет горел в прихожей, во всех передних комнатах, включая и отцовский хирургический кабинет. Я долго стучался. Я знал, что стук слышат, но не обращают на него внимания. Что-то очень срочное происходило внутри. Она умирала, именно в этот самый момент она умирала, а я стоял снаружи под дождем, ожидая. Я своим стуком вмешивался в процесс умирания. Я уже готов был бежать, чтобы вернуться позже, в более подходящий момент. Потом я услышал шаги своей сестры, она рыдая, произнесла мое имя. Дверь открылась и она бросилась мне в объятия, не замечая мокрого насквозь плаща, рыдая:
— Кен, о-о, Кен, это только что случилось, она слышала, как ты стучал, она знала, что это ты, она пыталась прожить еще минуту, но не смогла, это было ужасно!
— Это случилось только что?
— Бедная, бедная мама, она мучалась, Кен, это было ужасно.
