— Смерти, смерти, смерти, смерти, — закричал Том, подражая звону вестминстерских колоколов.
— Какие же вы все холодные, бессердечные, — сказал отец.
— Ага, холодные, — сказала Ортенс и снова громко разрыдалась. Отец сделал робкую попытку обнять и утешить ее, но затем лишь покачал головой и, шаркая, ушел.
— Простите меня, — сказала Ортенс, вытирая глаза кухонным полотенцем.
— Ну-ну, — ответил я. — Как ты думаешь, с ним все будет в порядке?
— Вещи, без которых мужчина не может обойтись, — горько заметил Том. — Он мне именно это сказал, когда я их застукал.
— Застукал?!
— Целовались, вот и все. Я уверен, что мать все знала. Ей нездоровилось, знаешь ли. Тут не только эта чертова эпидемия.
— Секс, — сказал я, — иногда становится чертовски неудобной вещью. Уж я-то знаю. И наверное, буду узнавать это снова и снова. Ну, что же теперь?
— Я здесь не останусь, — ответила Ортенс. — Мне не нужна мачеха. Найду работу где-нибудь.
— Ты несовершеннолетняя, — возразил я. — Да и что ты умеешь делать?
— Могу пойти на шестимесячные курсы машинисток. Ах, — вдруг сказала она, — тебе ведь нужна секретарша?
— Я думаю, — ответил я, — что лучше всего вам обоим поехать со мной. Прочь из этого климата. А там подумаем, что делать дальше.
— Я уже все обдумал, — ответил Том. — Со мной все в порядке. Сам не знаю, как я попал туда. Наверное, твое имя сыграло роль. Родственник драматурга, парень? Да, ответил я. Ну, давай посмотрим, что ты умеешь. Ну, и я начал болтать про то, что первым пришло в голову. Про Генриха VIII[196] и его жен. Они нашли это забавным.
— Что это все такое?
— Шоу под названием “Обокрал всех товарищей”. Или “Беги, Альберт, мамаша идет”. Одно является своего рода продолжением другого. А можно играть их одновременно с двумя солистами и двумя труппами.
— Это то, что называется буквами КАМК, — заметила Ортенс, — Королевский Армейский Медицинский…
— Откуда мне, неприкаянному штафирке, это знать…
— Это что-то вроде “Петухов”, — сказал Том, — или этой австралийской труппы “Девочки”. Они решили, что найдется полно неприкаянных штафирок, желающих посмотреть концерт армейской труппы. Ну и ветеранов тоже. Все это на профессиональном уровне, конечно. По высшему разряду. Джек Блейдс, бывший сержант интендантской службы, работает с нами, он этим занимался и до войны. Двадцать первого марта начинаем гастроли, летом поедем по побережью.
— И ты просто стоишь на сцене и болтаешь?
— Ну, еще разыгрываем скетчи, есть и хор. Я, что называется, легкий комедиант. Как посоветуешь мне рекомендоваться публике: Том Туми или Томми Туми?
— Конечно, второе, никаких сомнений.
— Я тоже так думаю.
— Ну, — сказал я, протягивая ему снова пачку сигарет, — кто бы мог подумать? Мы оба работаем в театре. Мать хотела, чтобы мы занялись чем-то более почтенным, на французский манер. Мне всегда казалось, что она и дерганье зубов не считала настоящим призванием. Хотела, чтобы ты стал врачом, а я — адвокатом. И вот, погляди, что из нас получилось.
— Замужество, — сказала Ортенс, — вот она — французская мечта. Знаете, она ведь и приданое мне скопила в местном банке на Хай-стрит. У матери никогда из головы не выходила мысль о том, что у ее дочери должно быть приданое. А мадемуазель Шатон говорит, что наступает век свободной любви.
— Это в той школе в Бексхилле?
— Бедная мама. Она думала, что раз школа французская, то все в порядке. А там учили, что Бога нет и что все должны быть свободными. Ты Д. Г. Лоуренса читал?
— Свободная любовь, — веско возразил я, — невозможна по причинам биологического порядка. Я имею в виду гетеросексуальную любовь, разумеется.
— Ну, теперь расскажи нам все про гомосексуальную любовь, — сказал Том.
— Тебя это шокировало?
— Разумеется, шокировало. А еще больше меня шокировало то, что наша маленькая сестренка все уже знала и совсем не была шокирована.
Сверху донесся стон. “О, Господи.” Я чуть было не уронил сигарету. “Она…” Но тут я вспомнил, что отец был тоже наверху, постепенно исчезая из нашей жизни.
— Пойду-ка я за миссис Левенсон, — сказала Ортенс.
Я уже говорил о том, что Том за всю жизнь выкурил не более трех сигарет. Первую он выкурил в школьном туалете, когда ему было четырнадцать. Две другие были из той самой пачки, купленной мною на пароме, в день смерти матери и распада семьи.
