Ортенс поехала со мною в Монако. Когда поезд уже приближался к Ницце, и она сияла от возбуждения, впервые увидев Лазурное побережье, я призадумался о том, насколько уместно ее пребывание со мною в квартире, где влюбчивый итальянский артист имеет обыкновение готовить утренний кофе нагишом и мочиться, не закрывая двери туалета. Я предполагал вначале, что Том поедет вместе с нами, и уж вдвоем мы сумеем защитить ее от посягательств со стороны страстных южан и не только от Доменико. К тому же, Доменико всегда пребывал в преддверии отъезда в Милан, чтобы встретиться с Мерлини по поводу своей оперы “Бедные богачи”. Вокальная партитура была дописана и переписана набело профессиональным переписчиком по фамилии Пекрио в Канне, английский и итальянский текст был напечатан красивым шрифтом под нотами, альтернативные связки и дополнительные ноты необходимые для двуязычного текста были вписаны от руки каллиграфическим почерком. Никакой необходимости его дальнейшего постоя в моей квартире, где его присутствие никак не способствовало поддержанию порядка, не было, оркестровку он мог завершить и в другом месте. Он повторял изо дня в день, что не сегодня — завтра поедет в Милан. Но он все откладывал отъезд потому, что подобно многим художникам боялся вручить свое детище в холодные и безучастные руки антрепренера, боялся услышать подтверждение собственных сомнений и страхов по поводу его достоинств, когда оно будет подвергнуто безжалостному разбору и обнажению со стороны незнакомых театральных специалистов. Нам было уютно, как двум беременным мамашам, чьи младенцы еще не созрели для того, чтобы выйти на свет. Он по-прежнему ездил в Вентимилью развлекаться в казино раз или два в неделю, но по мере того, как поезд приближался к вокзалу Монте-Карло, я очень ясно представил себе его реакцию на присутствие тут очаровательной юной англо-француженки, ищущей развлечений.
Мое предвидение меня не обмануло. Глаза его просто таяли от восхищения и тут же наполнились слезами, как только он услышал печальную новость — мать умерла, ваша мать умерла, O Dio mio, итальянцу услышать о смерти чьей-то матери столь же ужасно, как представить смерть своей собственной матери, не дай Бог дожить до такого дня — потом его руки любовно разглаживали простыни, когда он стелил ей постель, сегодня обедаем в “Везувии”, я плачу, получил чек от матери (madre, madre, O Dio mio[197]), лазанья и мясо с паприкой, мороженое с фруктами, Бардолино и граппа. “Ваш брат, — сказал он, — также и мой брат.” Глаза его сияли при свете свечей.
— Очень мило, — улыбнулась ему раскрасневшаяся от вина Ортенс.
Сестра Гертруда называла это Kunstbrüder. Братья в искусстве, видите ли. Вы, мальчики, вместе творите произведение искусства.
Она была еще только юной девушкой, но в ней уже чувствовалась та надменная и нежная развязность, с которой женщины, производящие на свет настоящих детей, часто демонстрируют в разговорах с мужчинами, имеющими преувеличенное мнение о своих собственных умственных детищах, будь то горбатые книжки или хромые сонаты.
— Мои настоящие братья, — ответил он, — смеются над моей музыкой.
— Итальянцы, смеющиеся над музыкой? Боже мой, я всегда считала, что итальянцы — самый музыкальный народ в мире.
— Большинство итальянцев, — сказал Доменико, — совершенно глухи к музыке. Словно камень.
— Вы хотели сказать, лишены музыкального слуха?
— Я сказал то, что хотел сказать.
— Вы сказали, словно камень.
— Камень или дерево — не важно. Они не слышат никакой музыки за исключением очень громкой. И любят ее только тогда, когда она очень сексуальна. — Смело, очень смело мужчине в 1919 году сказать такое девушке, с которой он знаком всего три часа.
— Я имею в виду любовные дуэты. Из “Богемы”, из “Мадам Баттерфляй”. Он фальшиво напел арию Пинкертона из конца первого акта.
— Композиторы не умеют петь, — сказала она. — Камень и дерево, можно подумать. Сестра Агнес бывало изображала пение бетховенской “Оды к радости”: Küsse gab sie uns und Reben, einen Freund geprüft im Tod.[198] Вначале она пела очень приятным голосом, но к концу начинала рычать, морщить лоб и выпячивать нижнюю губу.
— Вы бы послушали как Карло поет мессу, — сказал Доменико. — Как будто пес воет. Он поглядел на Ортенс с собачьей преданностью, обычная уловка, которая ей еще незнакома по молодости лет, если только тот учитель рисования… Надо будет у нее выведать про этого учителя.
— Вы танцуете? — спросила Ортенс.
— О, я танцую все современные танцы, — с притворным бахвальством ответил Доменико. — Фокстроты, кекуок и так далее.
— Эврибодиз дуин ит! — пропела Ортенс столь же мило как “Оду к радости”.
— Дуин ит, дуин ит, — подпел ей Доменико. — Addition, s'il vous plait[199], — сказал он, обращаясь к официанту и вынимая пачку франков с усталым видом человека, привыкшего всегда оплачивать счета, что было неправдой.
Танцы были в “Луизиане”, неподалеку от Казино.
— Ах, знаменитое Казино, — сказала Ортенс, когда мы вылезали из такси.
