— Это слово, — заметил Доменико с едва заметной усмешкой, — в Италии считается неприличным. Казино, видите ли, означает домик.
— Маленький домик в Вентимилье, например, — безжалостно сказал я, желая предостеречь его, но он принял это за поощрение.
— Вы имеете в виду бордель, — невинным девичьим голосом сказала Ортенс. — Ага, — добавила она, разглядывая фасад в стиле рококо, — так вот оно какое. Я читала в “Лондонских иллюстрированных новостях” про то, как Мата Хари и еще какая-то красавица щеголяли тут в одних лишь брильянтах и ни в чем более. Так что, азартные игры это только, как это…
— Предлог, — подсказал я. — Нет, это неправда. Это слово во французском и итальянском имеет разные значения.
— Моему святому брату очень повезло тут, — сказал Доменико. — Французский вид казино дозволен святым.
Мне этот разговор совсем не нравился. Надо поскорее спровадить Доменико на этот чертов поезд в Милан. А Ортенс этому будет не рада, только вырвалась из холодной Англии, встретила симпатичного улыбчивого южанина, музыканта из приличной семьи, брат священник, значит многого он себе не позволит, к тому же рядом хмурый брат в роли защитника ее чести, хотя он и гомосексуалист, и какое он имеет право, и так далее. Мы спустились вниз в “Луизиану”.
— Господи, — сказала Ортенс, — даже негр есть в джаз-банде, прямо как настоящий!
Но негр, судя по чертам лица явно был сенегальцем; на своем корнете он играл так, будто это был армейский горн. Саксофонист, пианист, банджоист и ударник были белыми. Они играли по нотам рэгтайм, а вовсе не настоящий джаз. Банджоист пел по-английски с французским акцентом старую песню У. К. Хэнди[200] “Сент-Луи блюз”:
— Давайте танцевать, — обратилась Ортенс к Доменико, предоставив мне заказывать три пива. Интерьер был черно-белый, как-будто художник-декоратор изучал иллюстрации Уиндэма Льюиса[201] в журнале “Бласт” за 1915 год, рисунок напоминал готовые вот-вот обрушится небоскребы Манхэттена. Вот он новый век, век джаза. Рядом сидел громогласный американец с двумя местными девушками, здоровенный детина, во всеуслышанье объявивший, что он из Цинцинатти, штат Огайо, наверное из экспедиционного корпуса, распродает остатки армейской тушенки, денег куры не клюют. Он заорал музыкантам, чтобы они сыграли “Балл задавак из Темного Города”, они подчинились. Он стал им подпевать:
Он начал приставать к Доменико и Ортенс, но Доменико этого не потерпел. Ортенс сказала ему:
— Сядь и веди себя как подобает приличному мальчику.
— У-у, — ответил американец, — прииилииичный маааальчик.
— А ну, прекрати, — сказал я.
Нас разделяли три столика, и он сделал вид, что не слышит. Он приставил ладонь к уху, изображая глухого, и сказал:
— Ты там чего-то вякнул, дружок?
— Я просил вас прекратить.
— Я так и понял, — ответил он и, шатаясь, приблизился ко мне. — Поросячья моча, — изрек он, увидев три кружки пива на нашем столе, явно намереваясь смахнуть их на пол. — Гарсон, подать виски в эту помойку. — Официант не откликнулся.
— Лягушатники, — отнесся он ко мне, опрокинув один стул и усаживаясь на другой. — Кровь проливал за этих выродков, выгнал колбасников из их гребаной Лягушатии, и какова же награда?
— Попридержи-ка язык, — заметил я, — моя сестра к таким речам не привыкла.
— Сестра, так у тебя сестра имеется? — он повернулся, поглядел на Ортенс, потом снова на меня, затем с некоторым трудом изобразил воздушный поцелуй. — Да, похожа, — сказал он, — милашка, и танцует здорово, во как отплясывает шимми, ааааоооо, — он издал собачий вой. — Британец? — спросил он затем. — Вы, британцы, долго валандались с колбасниками, вот что я вам скажу, ээй, гарсон, виски сюда, — махнув толстой рукой, он сбросил одну из кружек на пол. В этот момент Доменико оставил Ортенс танцевать и подошел к нам, улыбаясь красивым ртом. Тут я узнал про него нечто новенькое, о чем раньше и не подозревал, хотя много слышал об итальянских гангстерах, а именно, что он не только к музыке способен, но и к насилию. Правой рукой в кольцах в ритме мазурки он нанес американцу три четких и жестоких удара в его жирную физиономию. Обалдевший американец, чей родной город назван в честь Луция Квинта Цинцинната[202], великого и славного своей простотой римского полководца, уставился на Доменико с раскрытым ртом, щеки и верхняя губа у него были разбиты в кровь.
— Все, — сказал Доменико, — уходим. Потом, лысому и усатому управляющему, прибежавшему на шум, — Ce monsieur americain va payer[203].
