Я теперь переношусь в лето 1919 года и на этом скоро окончу повествование о первых послевоенных годах. В то лето Олкок и Браун[232] совершили первый трансатлантический перелет, а интернированный германский флот был затоплен в Скапа-Флоу[233]. 28 июня Германия подписала мирный договор в Версале, а днем позже Доменико и моя сестра были обвенчаны доном Карло в семейной часовне дома Кампанати в пригороде Горгонзолы, маленького городка к востоку от Милана. Наш отец, чье разрешение на брак было необходимо, прислал короткую телеграмму из Баттл, в которой сообщил, что он не возражает. Вести невесту под венец он предоставил мне. Я покинул Монако и поселился в Париже, где снимал квартиру на рю Бонапарт. Ортенс и Доменико, больше он, чем она, поговаривали о том, чтобы после медового месяца в Риме и краткой остановки в Горгонзоле, где они жили в последние два месяца, тоже поселиться в Париже. Так что, все мы будем в Париже, Карло — в Като, я — в атмосфере литературного модернизма, Доменико же собирался, по его словам, делать себе имя джазовыми вставками в произведения “Шестерки”[234], возможно, беря уроки у Нади Буланже[235] и Мартину[236], для развлечения и заработка играть на фортепиано с неграми-саксофонистами в ночных кафе. В Париж, куда ж еще, сказал он. Что же касается Горгонзолы, читателю известно, что там делают знаменитый сыр, и своим богатством семья Кампанати была обязана производству и экспорту этого сыра. Про сыр знают многие, а вот городок мало кому известен, поэтому название вызывает в памяти лишь острый вкус и скверный запах, но ничего не говорит о местности. Я приехал в спальном вагоне с Лионского вокзала в Париже в Милан, пообедал телячьими котлетами с рисом и бутылкой Вигинзано вместе с Элио Спаньолом, опубликовавшим две моих книги, переночевал в гостинице “Эксцельсиор Галлия” на пьяцца Дука Д'Аоста и на следующее утро был отвезен на виллу Кампанати в специально нанятом открытом автомобиле; путь лежал через Чернуско суль Навильо[237] и Кассина де Пекки[238]. Хорошо откормленный шофер презрительно отзывался о крестьянах, говорил о тяжких послевоенных испытаниях, выпавших на долю Италии, в которых он винил, главным образом, британцев, и считал, что вся надежда теперь только на коммунистическую революцию. День стоял великолепный, в небе летали жаворонки, в которых никто не стрелял. Он плохо выговаривал букву “р”, редкий дефект в остальной Италии, но обычный в Ломбардии. Йиволюция, йиволюционный дух. Это сильно смягчало грозный смысл этих слов. А вокруг красота, пахнет магнолией и кедром.
— Буржуи, — сказал он, когда мы подъехали к высоким стенам виллы Кампанати, — падут эти стены, вот увидите.
На столбах ворот были огромные каменные шары, которые в Англии называют жуликами.
— На их месте будут головы бывших хозяев, — пообещал шофер. Он долго торговался по поводу платы. А денек был великолепный, и даже ветерок, дувший из города, не пахнул по специальности.
— Но я знаю, что он счастлив.
Мое место за огромным квадратом стола на большой лужайке было рядом с нею. Дом позади нас являл собою причудливое смешение стилей. Это был небольшой особняк, построенный, как я понял в тот год, когда последний истинно английский король пал на поле Босворта[239], в прошлом принадлежавший младшей ветви семейства Борромео[240]. Эксцентричный князь Драгоне сходил здесь с ума сраженный сифилисом вплоть до своего отчаянного самоубийства, после чего дом был продан. Семейству Кампанати он достался целиком, вкупе с несколькими художественными сокровищами, включавшими “Венеру с Купидоном” Аннибале Карраччи[241], “Благовещение” Бернардино де Конти[242] и “Кающуюся Магдалину” Антонио Больтраффио[243]. Говорили, что в подвалах дома хранится в замурованном виде большая библиотека редких эротических книг, но в парке в тени кипарисов был, все же, оставлен на своем месте неприличного вида скачущий сатир работы, кажется, Таллоне. Семейная часовня, в которой состоялась торжественная церемония бракосочетания моей сестры, находилась за домом по другую сторону широкого двора, в ней были четыре иконы работы Ланцеттии “Снятие с креста”, приписываемое кисти Дзенале[244] и впоследствии забранное семьей Борромео (его можно увидеть в палаццо Борромео в Лаго Маджоре[245]). Кампанати пристроили к дому два совершенно безликих флигеля, просто две огромные оштукатуренные коробки американского вида, в которых располагались похожие на гостиничные номера гостевые комнаты; предвосхитили стиль Холидей Инн. В первом этаже левого или восточного флигеля находились апартаменты парализованного главы семейства, а также меньшего размера жилье его сиделки американки мисс Фордэм.
