— Счастлив, — сказала синьора Кампанати, дама в возрасте шестидесяти с небольшим, итало-американка, чья семья была родом из Ливорно, с легким очаровательным косоглазием, как и у Ортенс, отчего последняя больше походила на ее дочь, чем на новую невестку. Она была стройна и элегантна на американский манер. Строго говоря, устройство свадебного пиршества является традиционной обязанностью семьи невесты, но несмотря на мое предложение устроить банкет в ресторане (деньги у меня были, я получил царские гонорары в тот год) семейство Кампанати настояло на том, что они всем распорядятся. Для всех, включая слуг, было большим облегчением узнать, что Доменико, наконец-то, остепенится.
Он и Ортенс пробыли некоторое время у меня в Париже, она занималась своим свадебным нарядом и приданым. Платье было пошито у только восходящего тогда Уорта и было очень современным, то есть с трубчатым поясом, низкой талией, юбкой со сборками, доходящей лишь до колен, длинными как у рубахи рукавами с расширяюшимися кружевными манжетами, низким округлым вырезом и фатой из тонкого шифона с вышитым краем. Именно тогда, в Париже, когда Доменико ушел на встречу с композитором и пианисткой Жермен Тайфер[246], она сказала мне, что никогда не простит мне этого.
— Чего этого? — искренне удивившись, спросил я. Мы обедали в ресторане “Пелей и Мелисанда” на рю Бюффон с южной стороны Ботанического сада, давно исчезнувшем; я только было начал свой стейк. — Бога ради, чего именно?
— Твоей вульгарности. Это было совершенно по-скотски вульгарно, так торопить события. Я чувствую себя так, будто меня окунули в грязь, и Доменико тоже. Это было не твое дело говорить, когда нам жениться и настаивать на том, что он будет негодяем, если не спасет честь твоей сестры и все такое.
— Но ты же говорила, что хочешь за него выйти замуж.
— Лишь тогда, когда сочту это нужным. Я должна была его к этому решению подготовить, а тут влезаешь ты со своим беспардонным ханжеством и дурацкими благословениями и прочей дрянью.
— Я не понимаю, честное слово. Я хотел, чтобы у тебя все сложилось хорошо с человеком, которого ты, по твоим словам, любишь и…
— Я тебе в тягость, хочешь сбыть меня с рук поскорее и продолжать свою мерзкую пидорскую жизнь. К тому же, я не уверена, люблю ли я его.
— Ну, это обычное дело перед замужеством, осознание того, что это на всю жизнь и тому подобное. И не смей употреблять подобные выражения, говоря о моей жизни. Моя жизнь это моя жизнь.
— А моя принадлежала мне до тех пор пока ты не начал ею распоряжаться.
— Ты еще девочка, несовершеннолетняя.
— Это только закон так гласит, а закон дурацкий. И теперь я чувствую себя как в западне, в мешке, несвободной. И все по твоей вине.
— Я не виноват. Ты сама его затащила в постель и сказала, что хочешь его и…
— Тут рядом сидят англичане. Они все слышат. Говори потише.
— Ты все это начала. Послушай, — сказал я, кладя нож и вилку, — ты ведь не обязана, знаешь ли. Сколько женитьб расстраивалось прямо перед алтарем.
— Нет уж, я пройду все до конца, — ответила она, ковыряя вилкой в салате. — И буду очень, очень счастлива, — добавила она с горечью.
— Твои чувства, они ведь довольно обычны, знаешь ли.
— Тебе, конечно, все о них известно.
— Я немного знаю жизнь. Вынужден знать. Я ведь писатель.
Она отпихнула от себя салат и сложила руки, как будто в молитве.
— Я его боюсь, — сказала она.
— Кого, Доменико? О-о, это невоз…
— Не Доменико. Карло. Меня от его взгляда бросает в дрожь. Как будто он читает мои мысли. Он смотрит на меня, потом скалится и кивает.
— Да, я это заметил. Но он просто кивает удовлетворенно. Ты ему нравишься. Доменико, как тебе известно, был довольно непутевым. А теперь остепенится.
— Ну да, с Доменико все будет в порядке, всегда только чьи-то желания имеют значение, а о моих никто не думает. И потом Карло начинает рассуждать о том, какие у нас будут дети так, будто они уже родились. Всякая добрая католическая семья посвящает кого-нибудь Богу. Что он имеет в виду? Ну, в общем я чувствую, что попалась и мне никогда не выбраться. Никогда тебе этого не прощу.
— Это совершеннейшая чушь.
— Это не чушь, и ты это знаешь. Ты посмотри, что стало с нами, с нашей семьей? Нас больше нет, а тут эти Кампанати со своей Церковью, цветут как…
— Вертоград?
— Нет. Да. Живут несмотря на то, что старик при смерти, и теперь я им отдана на съедение.
— Ты можешь отказаться, — сказал я, — хоть сейчас.
— Я знаю, что не могу. Этот проклятый Карло мне не позволит. О, наверное, это и вправду чушь.
— Более, чем наверное, — ответил я и снова приступил к стейку, хотя и без особого аппетита.
