И вот теперь я сидел рядом с синьорой Кампанати и ел кусок свадебного торта, великолепнейшего многослойного сооружения в стиле рококо, украшенного тут и там толстозадыми фигурками херувимов, которые облепили его словно мухи, шедевра миланских кондитеров. Я запивал его бокалом “Дом Периньон”. Парализованного главу семьи кормила крошками торта сиделка Фордэм. Ортенс слегка опьянела, что было в порядке вещей, но куда меньше, чем Доменико, так и лучившийся экстравагантным весельем, хотя и с типично итальянской усмешкой, по адресу дядюшек, тетушек, кузенов и кузин, школьных друзей, монсиньоров, слуг, рабочих сыроварни, монахинь. Среди монахинь находилась и единственная дочь семьи Луиджа, сестра Умильта, крупная девушка с усиками в возрасте около двадцати пяти лет, много пившая, но почти не пьяневшая. Карло произнес длинный скабрезный тост на местном диалекте, затем под всеобщие аплодисменты залпом опрокинул в себя пол-литра шипучего. Синьора Кампанати с вымученной улыбкой стала мне объяснять, что вообще-то это не в традициях семьи, что они — степенные и бережливые люди, говорящие на нормальном итальянском языке, то есть на тосканском его варианте принятом за культурную норму, и что Карло из чувства пастырьского долга устроил это представление, повенчав земную речь с небесной. Еще я заметил, что толстяк Карло резко отличается от всех прочих стройных и изящных членов семьи. Я вдруг вообразил себе, что он был в детстве подменен и подброшен домовыми в семейство Кампанати. Он был совсем не похож на старшего брата Раффаэле.
Раффаэле находился в Италии не потому, что приехал специально на свадьбу, а потому, что в это время года он всегда приезжал из Чикаго домой. Он выглядел как типичный представитель международного делового мира, но был в нем какой-то намек на утонченность и даже благочестие, словно те импульсы, что сделали Карло священником, а Доменико — музыкантом, застыли в нем, не получив дальнейшего развития, и породили сложный и противоречивый характер, для которого, как я понял, коммерческий успех был превыше всего. Ему было тридцать восемь лет, но он уже успел овдоветь. Жена его, католичка англосаксонского происхождения из Сент-Луиса, умерла от послеродового сепсиса после третьей преждевременной попытки родить наследника семейства Кампанати. Он не женился снова, заявив, что останется вдовцом до самой смерти. Продолжать род предстоит Доменико и моей сестре, потому и отнеслись к этой свадьбе с такой серьезностью.
— Он не может выразить своих чувств, — сказала синьора Кампанати, — но я знаю, что он счастлив.
Имелся в виду, опять-таки, ее муж, высохшая копия Раффаэле, утративший всякое соображение, не понимающий происходящего, но, теоретически, счастливый по случаю того, что род не прекратится.
Мы счастливы, — объяснял гостям Раффаеле по-итальянски. У него была пышная черная шевелюра и пышные усы, как на рекламных этикетках бритвы “Жиллет”. Он был миловиден, хотя и старомоден, как будто из начала века — изящен, суров, без малейшего намека на игривость и сердцеедство. Мне сказали, что он от природы непорочен, аппетит его по сравнению с таковым Карло был очень умеренным. Он мало ел и еще меньше пил. Из всех присутствующих за столом только он, я и его отец были совершенно трезвыми. “La nostra felicita[247]”, — очень серьезным тоном произнес он.
Счастливая чета должна была отправиться в Рим вечерним поездом. Они смогут пообедать в поезде, если успеют проголодаться, и осуществить брачные отношения на узкой полке купе. Но они этого ожидали и подождут, лицемеры, до следующего дня, когда можно будет затворить ставни большого номера римской гостиницы “Рафаэль” на ларго Фебо неподалеку от пьяцца Навона. Впрочем, какое мне или кому-то еще до этого дело.
Да и до меня, думал я, никому не должно быть дела, в конце концов, свой или отцовский долг я выполнил. Я свободный писатель. Я собирался уйти вместе с другими гостями и провести следующую ночь в Милане в гостинице “Эксцельсиор Галлиа”. Вещи мои остались там.
Доктор Маньяго был готов доставить меня туда в своем лимузине с шофером, никаких проблем, ему все равно по пути. На другой день я собирался совершить небольшую экскурсию по островам Лаго Маджоре и затем сесть на поезд, направляющийся в Лион, в Асконе. Но Раффаэле стал настаивать на том, чтобы я переночевал у них дома на вилле Кампанати, что они очень расстроятся, если я уеду. Комната в западном флигеле для меня приготовлена, туалетные принадлежности на месте.
— Нам необходимо поговорить, — сказал он.
— О чем?
— Просто поговорить.
Мы все стояли у распахнутых больших ворот, был ранний вечер, воздух был наполнен ароматом лимона и магнолии, в небе светила персикового цвета луна. Приехала машина за счастливыми молодоженами, чтобы отвезти их на станцию. Я поцеловал невесту уже переодевшуюся в серое дорожное платье с низкой талией и легкий атласный жакет расстегнутый по случаю теплого вечера.
— Все будет хорошо, вот увидишь, — шепнул я ей.
