За собственным топотом он не услышал ни топотка кед, ни низкого взрыка – что-то сшибло вдруг, врезавшись в спину, и стажёр грохнулся об пол, аж искры из глаз брызнули! Через пару секунд он проморгался, пытаясь втянуть обратно выбитый из груди воздух; перед носом медленно сфокусировались каменные плиты пола. Между лопаток давила, мешая дышать, упругая тяжесть, а на поясницу, похоже, наступили коленом.
- Ай-й-й…
- Вонючка, делись с адептом мудростью, – скомандовал господин Рамси издалека.
- Надо говорить «пожалуйста, милорд». Обращаться на «вы», – прозвучал сверху глубокий и глухой, совершенно не запыхавшийся голос. – Проявлять почтение. И р-руками не тр-рогать. – Острое колено вдавилось в позвоночник сильнее – ох, кажется, что-то хрустнуло…
- Постиг вежливость?
- Да-а, милорд!.. – выдавил Гриш.
- Завтра в девять утра выезд, ты в составе сопровождения. Вонючка, ко мне! – Тяжесть отпустила и шустро затопотала прочь. – Хороший пёс, хоро-оший…
Комментарий к 9. Анемия души (1) https://vk.com/photo-88542008_456239120
====== 9. Анемия души (2) ======
В замкнутом пространстве без окон жизнь течёт совсем по-другому. Не жизнь даже – существование, стылое и затхлое, в вечном тусклом свете запылившихся ламп.
Теон, кажется, уже целую вечность не видел солнца, не выходил на улицу, не вдыхал свежего воздуха – с того самого вечера, когда его, связанного, с окровавленной ногой, заволокли в подвал после неудачного побега. Сказать по правде, он уже давно не знал, какое сейчас время года. Сколько он провёл в подвале под Дредфортом? Месяц? Два? Полгода? Уж точно достаточно времени, чтобы навязчивое желание курить, сводившее с ума поначалу, постепенно сошло на нет, а затем и вовсе исчезло. Достаточно, чтобы с горем пополам зажила бесконечно гноившаяся рана на ноге, оставив после себя хромоту. Достаточно, чтобы заболеть и так надоесть болтонскому сынку своим кашлем, что тот приказал бросить в угол кучу тряпок – пленнику вместо постели. Достаточно, чтобы подвинуться рассудком.
Дни отмечались лишь приходами Рамси после школы, недели – выходными, когда хозяин появлялся на пороге с самого утра. И все они были пропитаны такой болью и страхом, что Теон давно перестал их считать, забитый до отупения и равнодушия ко всему, что не пугало и не делало больно. Ко всему, кроме своего мучителя.
Любимым развлечением у Рамси была, как он сам говорил, «резьба по коже». «Кто-то по дереву любит вырезать, но, как по мне, твоя тушка — лучший материал, — рассуждал маленький ублюдок с милой, почти ласковой улыбочкой, крутя в руке свой проклятый балисонг. — Ты ведь не против, Вонючка?»
Последний вопрос звучал риторической издёвкой – под мерные щелчки половинок рукояти; лезвие то пряталось между ними, то высвёркивало – хоть бы ты себе пальцы, урод, отчикнул… Вонючка (Теон! Хотя бы в мыслях он ещё оставался собой) был, конечно же, против – когда тонкое лезвие впивалось в едва зажившую кожу, вспарывая кровавую корку и вырывая постыдные вскрики боли. Когда Рамси жёстко вцеплялся в его волосы или ухо и с силой ударял головой о балку дыбы. Когда приближался к пленнику и застывал на расстоянии трёх дюймов – маленькая мордатая мразь с чокнутым взглядом и хищно раздувающимися ноздрями, – жрал свою живую игрушку взглядом и наслаждался причиняемой болью.
Вскоре он начал снимать Теона с дыбы сам. После каждой пытки, медленно и с удовольствием. Отвязывал сначала ноги, заставляя сквозь зубы выть от боли в вывернутых плечах, – а потом и запястья. Не гнушаясь кровью, которой заляпывал его пленник, маленький палач обхватывал горячее полубезвольное тело – такое тощее, что поднять можно было без труда, – и нетерпеливо притискивал к себе. Теон едва стоял на ногах – а Рамси сжимал его то ли в собственнической хватке, то ли в бесцеремонном подобии объятий – как обнимают неодушевлённый предмет вроде подушки, неспособный испытывать нежелание или неудобство, – сжимал крепко-крепко, глубоко и с наслаждением дыша. Впитывая чужую дрожь и боль…
Теон не смел шевельнуться, замирал в руках малолетнего маньяка – сейчас, после пытки, эти руки были аккуратными, почти нежными.
«Больно?..» – упоённо, ласково урчал Рамси у самого уха – а в его голосе, резком и совершенно детском, ясно слышалась хищная улыбочка. И стискивал сильнее, так, чтобы в растравленных ранах на всю грудь отпечаталась каждая пуговка и складка его рубашки, каждая заклёпка и ремешок безрукавки. Так, чтобы темнело в глазах, а из глотки лез позорный скулёж, который от очередного резкого движения срывался в короткий стон – ещё более стыдный, похожий на обрывок рыдания.
«Больно, Вонючка?..» – и горячее, шумное дыхание всё чаще прерывалось, а рукоятка сложенного ножа холодила спину, заставляя сильнее дрожать.
