И в эти минуты Вонючка (Теон!) искренне ненавидел своего мучителя. Ненависть не могла стать сильнее даже тогда, когда одновременно с резким выкриком «отвечай!» хватка вдруг разжималась и его сшибал с ног тяжёлый удар в челюсть. Упасть на пол чаще всего было спасением. Уронили – значит, надоел. Значит, полапают, может быть, немного за лицо и свалят наконец. До следующего раза.
Теон сжимался в комок на холодном полу и закрывал глаза, дурея от раздирающей боли: десятки маленьких надрезов на груди, животе, руках, вывернутые из суставов плечи, истёртые до мяса запястья… Хор сигналов бедствия от тысяч болевых рецепторов сводил с ума. И всем своим туманящимся сознанием мальчишка желал одного: прекратить это. Навсегда. Неважно как.
«Убей меня», – попросил он однажды полушёпотом, когда голос уже сорвался от криков.
«Во-первых, на “вы” и “пожалуйста, милорд”, – терпеливо, с безразличной мордашкой поправил Рамси – с таким металлом в голосе, что по спине пробежался холод от предчувствия страшной боли. – А во-вторых, – усмехнулся весело, приподняв аккуратные бровки, – что мне толку с тебя мёртвого, Вонючка?»
Теон уже мало что соображал в тот день (вечер? ночь? утро?). У него была Цель. А терпения уже не было – кончилось резко и бесповоротно, вместе с остатками рассудительности.
«Никакой я тебе не Вонючка, – монотонно, сипло: сил осталось только на ненавидящий взгляд. – Я Теон Грейджой. С Железных Островов. А не твоя грёбаная игрушка».
«Ты хреновый пёс», – холодно процедил Рамси – зловеще, негромко, с той самой безэмоциональностью, за которой пряталась самая сильная ярость, – но Теону уже не было страшно. Он шёл по верному пути к своей Цели – довести ублюдка до слепого бешенства и наконец-то освободиться навечно.
«Нет, не пёс. Я задолбался играться с тобой, ты, больной, отвратный, жалкий извращенец. Я никогда не был твоей собственностью и не буду. – Голос окреп и уже почти не прерывался: свою последнюю речь Теон просто обязан был произнести достойно! – Если бы ты не прятался трусливо за своих людей, я убил бы тебя, как крысу. Каждое твоё прикосновение – мерзко, то, как ты прёшься от всего этого… Надеюсь, однажды ты сам сдохнешь от боли».
Рамси отшатнулся. Бледный, с остановившимся взглядом и застрявшим в горле вдохом – как от удара под дых. Сначала задрожали руки, одна из которых сжимала нож, потом – искривившиеся побелевшие губы…
«Сейчас, – подумал Теон. – Сейчас всё закончится». Ему было легко и почти радостно – впервые за всё это время. Злой и весёлый азарт на время вернул его к жизни, дал силы оскалиться: не худший способ распрощаться с жизнью из тех, что остались возможными…
«Не беспокойся об этом, – тихо и раздельно произнёс Рамси – ломким, совершенно чужим и мёртвым голосом – и шагнул вперёд. – Моя боль всегда со мной. Но я щедрый и люблю делиться».
«Твоя… боль?! Утонувший Боже, вот страдалец! – смех Теона походил на хриплое полузадушенное карканье – он бы сам такого испугался, если бы ему не было так глубоко наплевать на всё в свои последние секунды. – Ты ещё и сопливая девчонка ко всему, никчёмный ублюдок…»
Нож крутнулся в руке – почему-то сложенный, рукоятью назад. Шаг навстречу, замах – Теон не выдержал и зажмурился навстречу смерти, не успев, да и не захотев стереть с лица язвительный оскал. И в следующую секунду его стёр хрусткий металлический удар – в зубы, взорвав голову нестерпимой болью.
Ещё и ещё, с яростью, с утробным рычанием – Рамси молотил дерзкую тварь рукоятью ножа, пока губы не превратились в ошметья, пока рот не наполнился осколками зубов, которые текли наружу вместе с кровью под совершенно безумный от боли животный вой.
«Ты – не засмеёшься – никогда больше!!!»
Последний удар – в голые искромсанные дёсны, когда уже нечего было выбивать.
«Ты понял?!!»
Пленник взвыл, брызнув изо рта алыми ошмётками.
«Ты – Вонючка! Навсегда, навеки! Ты понял?!»
Двенадцатилетний Рамси не знал, как ставятся психологические блоки. Его всегда больше интересовали свежевание и пытки. Жрать чужой ужас и боль, аккуратно снимать полосы кожи, оставляя гладкую обтекающую кровью плоть, – разве это идёт в какое-то сравнение с мутной психологической нудятиной? Но сейчас, неслышно скуля от собственной боли и огромной, как целый мир, обиды, он подсознательно это и делал – ставил блоки. Связывал то, что хотел навсегда выжечь из рассудка жертвы, со всем ужасом и страданиями, которые только мог принести в своих трясущихся побелевших руках.
Блок на имя «Теон Грейджой».
Блок на смех.
Блок на любую дерзость.
Рамси остановился, когда истерзанное существо, висящее на дыбе, перестало на что-либо реагировать. Отвязал и сбросил на пол – брезгливо, как гниющую падаль, избегая лишний раз коснуться. От одной мысли о том, что он доверял этой лицемерной мрази, наслаждался её дрожью, держал в руках, мурлыкал, аккуратно наглаживал лезвием ножа, – хотелось блевать.
«Я тебя ненавижу», – сообщил мальчишка распластанным на полу окровавленным останкам – устало, будто прожил уже сотню лет.
