- Ещё по одной надо шлифануть, – объяснил паузу Кирус и опрокинул стакан; остальные болтонские молодцы выпили вслед за ним – молча, не чокаясь. – Девицу господин Рамси убил на месте, – глухо, с деланным равнодушием продолжил здоровяк. – Стащил за волосы на пол и нож по рукоять в висок. Жалко даже дурёху: что Вонючка безобидный, ей сказали, а что у него хозяин есть – не дотумкала. А потом начало-ось, будто с катушек слетел шеф: лупил Вонючку ногами, пока не устал – молча, сопел только; по всей комнате пинками возил, топтал, чуть не прыгал по нему. Хорошо, не в говнодавах своих был с железом в носах, а то трында бы убогому тут же. Вонючка наконец тявкнул что-то, за штанину его цепанув, – только тогда шеф перестал. И ходу из комнаты, а мы поперёд него, ясное дело, рванули – в казарму к себе, типа не при делах.
Эти слова были – «Хозяин, пожалуйста!..»
Вонючка впервые назвал Рамси хозяином. Не милордом, не господином – хозяином, будто говорящий пёс. И вместе с мольбой о пощаде – это было так… пронзительно-остро и болезненно-сладко-грустно. Просто до невыносимости. И эти переполненные болью глазищи, избитая в мясо бледная мордашка, обтекающая кровью… Самое красивое, что можно себе представить. Самая мерзкая тварь, в очередной раз предавшая.
Все эти минуты, вычерненные слепой яростью и слившиеся в один поток, Рамси со жгучим злым удовлетворением ощущал под ногами хруст костей. Он не думал ни о чём, он просто изо всех сил молотил чёртова раба, сбросив с кровати на пол, – даже когда сам уже хрипел от усталости, даже когда отбил ноги в лёгкой домашней обуви. По голове, по корпусу, по рукам, которые Вонючка судорожно жал к телу в беспомощной попытке защититься. Когда он скрутился клубком, уткнувшись носом в пол, – Рамси продолжал бить этот дрожащий тощий комок. Но после сдавленной мольбы, после отчаянно-бездумного жеста доверия – просто развернулся и ушёл. Потому что всё стало уже слишком. Слишком остро, слишком красиво, слишком больно. И отомстить нужно было изощрённее…
«Волчий Хер, закажи двух шлюх», – скомандовал Рамси с порога, явившись в казарму своего отряда.
«Э-э… Каких, шеф?» – Добродушный бабник слегка обалдел: пацанёнок до этого не проявлял никакого интереса ни к противоположному полу, ни, впрочем, к своему – и вдруг такие предъявы…
«Любых, которые не погнушаются Вонючкой».
Телохранители переглянулись, а тот, к кому обращался Рамси, понимающе хохотнул:
«О, шеф решил зверюшку развлечь?»
«Да, – неожиданно широко заулыбался болтонский сынок, только глаза остались застывшими, ненавидящими. – В последний раз».
«Убьёте, что ли?» – не на шутку удивился Парус.
«Нет. Просто лишу его возможности так… р-развлекаться. – Мальчишка говорил короткими рублеными фразами, нахмурясь и тиская рукоять ножа. – Шлюхи его разогреют как следует и пообещают помочь сбежать. А когда он соберётся употребить их, приду я – и ему нечем станет их употреблять!»
Балисонг крутнулся и лязгнул; Рамси усмехнулся коротко и зло и защёлкнул лезвие.
Вонючка должен был спрятаться.
Сквозь боль, сквозь страх её продолжения – он физически ощущал потребность в укрытии над головой. Заползти хоть в какой-то угол, исчезнуть… Хозяин и раньше, бывало, мучил его до потери сознания, но сейчас было по-другому, страшнее: сейчас он ощущал повреждения не на коже, а глубоко внутри, ощущал, как они его убивают. Вонючку тошнило от головокружения, каждый вдох отдавался резкой болью в груди, живот жгло изнутри, как расплавленным металлом. И дышать становилось всё труднее.
Едва волоча тяжёлое и неловкое тело, загребая под себя пол единственной уцелевшей рукой, он заполз в ближайшее укрытие – под хозяйскую кровать. Скорчился там, у самой стены, прижал кривую распухшую руку к переломанным рёбрам и затих.
- И тогда я решил: нет, это уже перебор. – Кирус, до этого ссутуленный и мрачный, распрямился со сжатым в кулаке пустым стаканом – решительный, ожесточённый в своей правоте. – Пусть крысой последней буду, своих сдам, но сами ведь уроды виноваты, мать их так! Меру надо знать. Чтобы живому пацанёнку хер отрезали ни за что, из-за чьей-то дебильной подставы… Нельзя так. Встал я и сказал всё шефу, как было. А он посмотрел на Казю и Лаша отмороженными своими глазищами и говорит: «Связать и в подвал их». Спокойно так, чётко… А руки трясутся. Мерзко было, конечно, своих же крутить. Казя даже и не поверил сразу: «Ребят, вы чё?» Но шеф – он же Болтон всё-таки, сын лорда, пусть и всего четырнадцать лет ему. Надо выполнять. Напились мы все молча в тот вечер – так паскудно на душе, одной командой были, как-никак. А через пару дней господин Рамси два ободранных трупа велел вывесить на ворота. Да, у обоих отрезаны были, если что. Да и вообще изуродованы были так, что мать родная не признает. Явно ещё живьём, что пережили они – и в седьмом пекле не приснится. Так что ты это, салага… Не трогай Вонючку. Всерьёз, я имею в виду. А не со Святейшеством этим…
Гриш всухую сглотнул и молча взял наполненный стакан.
