Но это было тогда. А сейчас Вонючка замирал от неизвестных до сих пор ощущений и странных, непонятно откуда взявшихся желаний. Неправильных и стыдных, самоубийственных – учитывая, на кого они были направлены.
В очередной раз пригибаясь покорно к лежанке, он хотел продлить секунды мимолётной грубоватой трёпки – растянуть их до бесконечности, а самому податься навстречу, выгнуться по-кошачьи, ластясь… Вонючка даже научился тихонько гортанно урчать – хозяину могло бы понравиться, но попытаться в первый раз издать этот нелепо-нежный звук было слишком уж страшно.
Иногда он, осмелев до невозможности, представлял, как уткнулся бы своему мучителю в грудь, стиснув складки футболки до побеления костяшек, не смея обнять. Завороженно рассматривал полноватые губы, всегда готовые сложиться в снисходительную ухмылку, когда Рамси что-то говорил, – и понимал, что не слышит ровным счётом ничего.
А ещё хозяин кормил свою живую игрушку с ладоней – и от памяти о том, какую боль могли причинять эти руки, только острее и приятнее было волнение, когда Вонючка почти случайно, почти неощутимо касался их. Он неслышно покрывался мурашками и отчаянно хотел прижаться губами к прохладным пальцам, застыть так хоть на несколько секунд… Но с болезненной яркостью представлял, как Рамси презрительно-удивлённо вздёрнет бровь и бросит полным отвращения тоном: «Вонючка, ты чокнулся, кусок дерьма?! Чего присосался?» – и не решался даже пододвинуться ближе.
Вонючка догадывался, что это за желания и откуда они возникли: он любил своего хозяина. Хотя его нельзя было назвать опытным в делах любви и вряд ли он смог бы её определить самостоятельно, назвать… Но в голове возникали непрошенные ассоциации с почти намертво забытым детством: Бейлон Грейджой обнимал и целовал жену точно так, как мечтал сейчас его сын.
Быть может, он бы сделал хоть одну несмелую попытку приблизиться к хозяину, только в голове всё время вспыхивал случайно подслушанный разговор двух горничных за дверью: «Ты слышала? Джейни застукала Грега и Викса за траханьем! Друг с другом, представляешь!» – «Правда?! Фу, какая же мерзость! – в голосе второй девушки прозвучало такое отвращение, что Вонючка даже отпрянул, сжался, как от удара, хотя его не видели. – Какой только грязи тут не творится…»
Вот так. Его любовь была грязной и мерзкой. Как можно осквернить… Нет! Как можно даже подумать о том, чтобы осквернить хозяина ею? Да и разве можно принять любовь собаки?
Вонючка, если бы его спросили, не смог бы сказать, когда это началось, потому что и сам не знал. В памяти всплывали только отдельные моменты…
Застывший, окаменевший в одно мгновение Рамси после тех обидных слов: «Каждое твоё прикосновение – мерзко… Надеюсь, однажды ты сам сдохнешь от боли!» Его ломкий мальчишечий голос, мёртвый и совершенно чужой: «Не беспокойся об этом, моя боль всегда со мной».
На него тогда было страшно смотреть: бледный как смерть, обычно задорные глаза выцвели за секунду до водянисто-серых и потухли, побелевшие губы искривлены. Почему-то это поразило Теона больше, чем удар в зубы, прилетевший после его очередной – последней в жизни – издевательской фразы. До того момента он был уверен, что Рамси на него наплевать, что это всего лишь равнодушный садист, получающий удовольствие от боли своей жертвы и безразличный к её чувствам.
Но если так… Если так, почему хозяин дёрнулся, будто его ударили в разы сильнее, чем он ответил?
«Я тебя ненавижу», – произнёс Рамси в тот день смертельно уставшим тоном, даже не глядя на лежащего возле дыбы Вонючку. И почему-то – только Утонувший Господь знает почему! – это сумело задеть его, даже полуживого, беззубого, сходящего с ума от боли. Эти слова и это отвращение, с которым Рамси касался его, вбивая вместе с мучениями всё новые правила и запреты…
Позже Вонючка поймал себя на мысли, что когда после пытки он ощущал рядом чужое тело, то было лучше. Не так одиноко, не так холодно, ведь стискивая в крепкой хватке, хозяин заставлял его чувствовать не только новую боль, но и живое тепло. Опору. Почти нужность, почти привязанность… Привязанность ребёнка к старой, переломанной, истрёпанной (но всё же любимой?) игрушке.
Действительно – Рамси никогда не позволял своим слугам шутить над никчёмным рабом, никогда не делал с ним чего-либо мерзкого и по-настоящему унизительного. Нет, конечно, была дыба, были мучительно саднящие надрезы ножом, куда садистски вдавливались пальцы, были вышибающие дух удары, но Рамси ни разу не переступал ту грань издевательств, за которой они становились бы позором: не стаскивал со своего пленника штаны, не делал больно там, где это было бы стыдно, и не высмеивал – как будто уважал по-своему, как бы нелепо это ни звучало. Иногда Вонючке казалось (хотя он упорно отгонял эту мысль), что Рамси только так, через боль, умел выражать своё неравнодушие.
