Но это было тогда, а сейчас, после этой нелепой попытки спровоцировать хозяина на убийство, – обоим было плохо. Когда схлынул первый порыв ужаса и боли, когда были поставлены блоки и доведён до совершенства герб на груди, Вонючка начал задумываться: а ненавидит ли он хозяина по-настоящему? И всё никак не мог ответить утвердительно со стопроцентной уверенностью.
«На колени. Как тебя зовут?»
Эти приказ и вопрос звучали не раз – должно быть, как контроль прогресса дрессировки. Сначала Вонючка, внутренне протестуя, повиновался, только чтоб избежать боли. Твердил про себя прежнее имя, даже когда уже давно сдался. Но после того, как он увидел хозяина настоящим, живым, уязвимым, сил сражаться с ним почему-то не осталось. Даже не сил – желания.
Жестокие пытки и побои за непокорность выбили из Вонючки последние крохи упрямства, сотни раз заставив пожалеть о том, что хозяин его не убил, – но так и не пробудили прежней ненависти. Пленник послушно опускался на колени, и заторможенно шевелились избитые в кровь губы: «Я Вонючка, мой лорд». Он надеялся увидеть в ответ хоть проблеск прежнего одобрения – и раз за разом видел только колючее горькое злорадство.
«Я тебя ненавижу», – говорил Рамси. Но, когда Русе Болтон предложил избавиться от «грязного куска мяса», он твёрдо отказался, едва сдерживая себя от гнева.
«Я тебя ненавижу», – говорил Рамси, но когда над Вонючкой попытались пошутить болтонские молодцы, то наказал их, отбив у остальных всякую охоту повторять печальный опыт.
И с каждым разом пленник всё отчётливей чувствовал то, что обычно называют благодарностью.
И когда судьба с издевательской иронией предоставила ему ещё один шанс освободиться навсегда – когда хозяин, озверев, забивал его ногами насмерть, – Вонючка уже не смог воспользоваться этим шансом. Или не захотел.
Зачем он протянул тогда руку, зачем умолял прекратить? Что это было – страх за свою убогую жизнь? Или глупое желание оправдаться, хоть как-то смягчить ярость и боль на перекошенном лице хозяина?.. Вонючка не знал.
Сейчас он был просто рад, что живёт. Сейчас он, сжавшись в комок на лежанке, смущённо отводил взгляд, когда Рамси переодевался – и всё равно жадно рассматривал, впитывая каждую линию, каждое движение! Мучился вечерами в своём углу от горячечных мыслей – и недоступности того, что так близко. Безропотно радовался разрешению быть рядом и грубоватым знакам внимания – этого было уже достаточно…
Боль по-прежнему сопутствовала ему почти постоянно: в каждой трёпке, даже самой одобрительной, в каждом шаге, когда Вонючка – всё ещё шатаясь от слабости, тощий и хромой, швы напоказ – ковылял вслед за хозяином на кухню за кормом.
Поэтому он не был удивлён, когда однажды Рамси по пути в комнату свернул на лестницу вниз, в подвал. Оттуда дохнуло прохладой и сыростью – и целый ворох противоречивых эмоций перебил в груди вдох и заставил запнуться на третьей ступеньке.
Вонючка достаточно хорошо знал хозяина, чтобы давно уже не задаваться глупым вопросом «за что?». Достаточно хорошо, чтоб не питать никаких надежд избежать пытки. Потому что слишком ясно видел неподдельное удовольствие на лице Рамси от каждого своего вскрика и дрожи – не только видел, но и слышал в урчащем голосе, чувствовал в каждом прикосновении – нетерпеливом или издевательски бережном… Вонючка встряхнулся, как от озноба, – на секунду почти что захотев испытать всё это снова – и память тела тут же отозвалась отрезвляющей болью в старых ранах.
Взгляд через плечо вполоборота – прозрачно-голубые глаза блеснули в полутьме – и игрушка для пыток, издав короткий задушенный скулёж, торопливо захромала вниз по лестнице, к хозяину.
Собранные по кусочкам кости зашлись мерзотной ноющей болью, когда правая рука оказалась растянута в ремнях, принимая на себя половину Вонючкиного веса.
«Скучал? – поинтересовался Рамси почти ласково, голодным взглядом следя за питомцем: даже носом повёл вслед за судорожно дёрнувшимся подбородком. – Не забывай, для чего ты здесь». Он не выглядел злым или ожесточённым – он благодушно улыбался, и дыба давно уже казалась не средством наказания, а способом получить удовольствие от живой игрушки. Добыть эмоции.
«Да, хозяин», – Вонючка едва нашёл в себе силы кивнуть. По заполошно стучащимся жилкам на виске щекотно скатилась капля пота, губы почти мгновенно пересохли. Он смотрел на Рамси именно с тем страхом, который тот ожидал увидеть; мелко дрожал от боли, вжимаясь в крестовину дыбы, чтоб хоть немного легче стало отвыкшим от нагрузки мышцам и едва сросшимся рёбрам – те потрескивали на каждом неосторожном вдохе.
Когда хозяин провёл по ним ножом – плашмя, гладким холодным лезвием по разгоряченной коже, – Вонючка то ли выдохнул судорожно, то ли, не сдержавшись, упустил полузадушенный стон.
…Оборвавшийся плотной хваткой на горле – одновременно с чужим увлечённым взрыком. И, прежде чем воздуха стало не хватать, чуткие пальцы палача соскользнули вверх – мягко, почти ласкающе, выщупывая каждый рельеф мышц и жилок…
