Приехал из Угуя председатель сельсовета Пастухов, человек спокойный, рассудительный. Объезжали они с отцом поля, смотрели, как идет жатва.
— Урожай прямо на славу, — говорил потом тяте Пастухов. — Вот убрать бы вовремя, пока погода позволяет. Было бы совсем хорошо. И надо, наверно, Василий Александрович, на жатву бросить всех людей. А то ведь, не дай бог, почнутся дожди, тогда пропадет хлеб. Влетит нам с тобой обоим. Я позвоню в район, что они мне еще скажут. Но ты тут пока действуй. Нажимай. И с бабами не церемонься, не давай им слабинку. Ты меня понял?
Уполномоченный из района Полынцев, этот неприятный тип, выговаривал отцу за то, что он будто халатно относится к своему делу. И угрожал: если сорвет план хлебозаготовки — будет наказан.
Отец нервничал, жаловался маме:
— Такая вот от них, тех архаровцев, помощь. Только требуют да душу тебе мотают, а чтоб как-то по-деловому помочь — извини-подвинься.
Отец прилагал все силы, чтобы убрать хлеб вовремя. Да и не только хлеб, а еще овес, лен, рыжик… И подсолнухи надо убирать, и Коноплю, а там еще и турнепс из земли выковыривать, брюкву, репу. Есть еще и горох, и вика, которые совсем уж подошли, напоминая о сроках их уборки. Где же взять на все то людей, необходимую технику? Просто хоть разорвись!
Хлеб был таки убран. С большой, правда, задержкой, но убран. Оставшиеся на полях суслоны к ноябрю свезли на точок, и там их молотили чуть ли не до ползимы. Опять и опять наезжало районное руководство в лице самого товарища Курмачова. Отцу он сказал:
— Не оправдал, товарищ председатель, ты наших надежд. Не оправдал! План хлебозаготовки сорвал, и падеж молодняка в твоем хозяйстве непозволительно большой. Словом, привел колхоз к печальным результатам. Подумаем, что с тобой делать. Боюсь, что придется судить.
— Ну судить так судить, — сказал отец. — Раз хреново работал, то и отвечать надо. Другой раз умнее буду.
Судили отца по статье не шибко строгой и дали ему не так уж и много — годик принудительных работ в местах определенных.
Отбывая с милиционером Тороповым из дому, отец сказал:
— Настоящему трудовику нигде не страшно. Вот отроблю с честью свое и примчусь к вам, если только там не облюбую хорошее для жизни место.
Почти год целый не было отца. И однажды солнечным весенним утром проснулся я и вижу: сидит возле стола мой тятя, молодой и красивый, с сияющей улыбкой на лице. Я так и бросился к нему. Радости моей не было предела. Как же это он дома очутился?
— Да к тебе рвался, — говорит отец. — Знал — гостинцев ждешь, вот и отмахал за ночь больше ста верст.
Больше ста? Ого! И это по весенней-то бездорожице, да еще и с фанерным чемоданом?.. Вот это да-а! Вот это тятя мой, так тятя! Рубашка на нем сатиновая, нарядная, и брюки-галифе, и сапоги… Прямо франт какой ненашенский, из городских. И уж подумалось мне: неужто так нарядно одевают в том заключении? Но потом-то для меня стало все понятно.
Зашли к нам бывшие тятины напарники по плотницкой работе — Малыга, Захар, Кавшанка. Рассказывал им отец про город Кемерово, где он так же, как и тут, работал плотником. Работали без всякого конвоя, свободно можно было уходить из зоны по воскресным дням в город, если так уж тебе захочется, — в кино там или в театр… И с этакой важностью достал отец из кармана пиджака красную книжечку ударника и сказал:
— Видите, я вроде бы как человеком стал. Вот так-то! Да тама не то, что тут. Настоящего трудовика ценят. И жил я там, скажу вам, в почете. Меня и отпускать-то не хотели. Сам начальник просил: «Оставайся, Василий Александрович, мы тебе счас же и лесоматериала, и за два-три вечера дом вымахаем. Поезжай, семью забери и живи!» — И маме: — А что, Таня, давай рванем отсюда к такой бабушке в Кемерово, а? Хоть свет белый увидишь, не то, что с этими телятами. Вон Ларион правильно сделал, что укатил в Копейск. В этом колхозе да с таким народишком только на крест себе и заробишь. Ну дак что — поедем?
Уехать из родной деревни? Это и заманчиво и страшновато. Бросить вот так все, с детских лет дорогое, — дом свой, место свое насиженное? Многие вон поуезжали на те же прииски — Алдан, Соловьевск, Сковородино. Пишут — страшно тянет на родину, хоть и живут теперь хорошо. Вот то-то же — Родина!
— Нет, нет, Василий, — подумав, сказала мама. — Никуда мы не поедем. Я тама, поди, вся иссохнусь по родным-то местам. Заревусь. Да и ребятишкам в городе как будет? Тут летом и ягоды, и грибы, и раздолье. Нет уж, будем дома за землю-кормилицу держаться.
И снова стали сватать отца в председатели. Работавший до того председателем некий Щербин, человек из другого села, не прижился. Людей он не знал, не понимал их, да и люди наши не больно-то жаловали чужака, который только и умел, что пороть горячку да кричать на них без толку. При таком его руководстве дела колхозные пошли на ухудшение, и районному начальству надо было искать нового председателя. А тут как раз и отец подоспел. Ну чем же не готовый тебе председатель, если уж и опыт в этом деле имеет, и красную книжечку ударника труда?
