— Мало того, что влетело. Рогожку вон, как дураку какому, всучили заместо знамени. Это навроде как позор на весь район, на всю область. Ну ничё-о! Я им ешо докажу, каких я кровей. Это уж как пить дать докажу!
— Вот и докажи, — сказала мама. — Раз уж взялся за гуж… А парторг-то што?
— Влетело и парторгу по партийной линии. Там он пока доказывает что-то, да уж чего тут… И пошто это я послушался тебя и мы не уехали? Потюкивал бы теперь топориком, в почете ходил бы. Вот и радуйся теперь, сын божий, что поп на бога похожий. Эх!
Теперь отец все время ходил сумрачным. Не помню, когда уж слыхал я от него, чтобы он пел. Не до песен, видно, было ему. И сожалел, что хорошего человека — Безносова; — от него забрали. Отпала вроде необходимость держать при колхозах парторгов.
Уезжая, Безносов советовал отцу вести свою линию твердо, с лентяями не цацкаться, крикунов осаждать своей властью и строго наказывать тех, кто наплевательски относится к общественному делу. И отец стал крутоват с людьми, особенно с теми, кто пытался увиливать от работы, нарушая дисциплину. Строг был и к тем, чей скот оказывался в потраве. Таких приходилось вызывать на правление колхоза, делать соответствующее внушение, штрафовать. Люди обижались, выражали свое недовольство. Обижался на отца и учитель Петр Сысоич, которого отец вынужден был оштрафовать за неоднократную поимку его телушки в колхозной пшенице. Учитель припомнит потом отцу свою обиду и возьмет сторону тех, кто хотел суда над тятей.
Однажды пьяные мужики — Митька Удалов, Ленька Николашин и Ванька Соловьев — решили свести счеты с отцом и напали на него. Было это летними сумерками. Ко мне прибегает дружок Колька и кричит, что там мужики бьют моего тятю. Я тут же сорвался и побежал. И вижу: совсем недалеко от нашего дома те пьяные негодяи молча, ожесточенно бьют кулаками отца, а он только согнулся, защищая лицо. Меня аж затрясло от охватившей меня немальчишеской ярости. Не помня себя, схватил я валявшуюся возле тына березовую палку и что есть силы врезал ею по башке плечистого и сильного мужика Митьку Удалова. Митька охнул и закачался, ухватившись за голову, а этот ржавый корч болотный — Ванька Соловьев — вырвал из моих рук палку, но я, как волчонок, тут же впился в его руку зубами. Я бы начисто перекусил ему, негодяю, руку, да тут подоспевший дядя Ваня Малыга навернул Соловьева своим кулачищем, и тот упал. А тогда стал тусовать и Митьку, не давая тому опомниться. Ленька же заковылял, заковылял в сторону проулка, что ведет к Маленькому озеру.
Малыга сказал отцу:
— А твой-то, — кивнул на меня, — вон как за отца! Ну и молодчага, парень! Уж он-то себя никогда в обиду не даст!
Отец прижал меня к себе, и я услышал, как часто и гулко бьется его сердце.
— Мой сыно-ок! — нежно гудел он. — Заступник ты мой драгоценный! Ну ничё, мы с теми сволочами поговорим не так — иначе. Поговори-им!
Не знаю, как уж хотел поговорить с теми пьяными хулиганами отец, но только все закончилось по-мирному. Приходили к нам драчуны, их жены, очень просили, чтобы отец не подавал в суд. И мягкосердечный наш тятя простил им. Только мама потом на него ворчала:
— Вот, вот. Прощай вот таким злодеям, а тогда они тебя ни во что ставить не будут. Нет, ты, Василий, тряпка, а не мужик. Истинный бог!
— Какой уж есть, таким и умру, — ответил отец, и на этом разговор их с мамой был закончен.
Тем же летом в нашу глухомань приехал из самой Москвы зоотехник Василий Иванович Стрельцов, симпатичный мужчина, одних, пожалуй, с тятей лет. Приехал Василий Иванович проводить занятия с доярками, телятницами, свинарками, овчарами. Словом, зоотехник нес в наши края необходимые знания о том, как надо ухаживать за скотом. Был Василий Иванович человеком обходительным, внешностью красивый и нравом веселый. Поселившись в той же половине деда Вакушки, где жила семья Безносова, он рассказывал нам, ребятишкам, много о Москве, о Красной площади, о Мавзолее Ленина.
— Подождите, ребятки, вот вырастете, приедете ко мне в Москву, и уж тогда я повожу вас по всем знаменитым местам.
Как-то я спросил у Василия Ивановича, что такое Москва, и он ответил так:
— Москва, дружок мой, это наша столица, главный город нашего советского государства, сердце его. Ну, а само название Москвы — это, знаешь… вроде как от мозга. Вникни-ка. Мозг, мозгва, Москва. Ты понял? Вот и знай теперь, что столица наша — это есть мозг всего нашего большущего государства. Родины нашей.
Я чистосердечно поверил Василию. Ивановичу. Вот и наша Коршуновка называется так потому, что тут у нас кругом болота, где обитают желтобрюхие коршуны.
Однажды Василий Иванович смастерил мне бумажного змея. Я принес сухие камышины, шпагат, нитки достал, и Василий Иванович принялся за дело. Вскоре змей был готов и взвился высоко в синее небо, размахивая мочальным хвостом. Ребятишки от восторга кричали, задрав головенки, а старушки крестились, причитая что-то о боге, о нечистой силе.
