Состоялось собрание, и отец снова поддался уговорам. Люди давали слово, что они-де теперь будут более сознательными, во всем будут поддерживать отца и все такое. Согласился отец быть председателем и совершил, таким образом, еще одну величайшую ошибку в своей жизни.
В деревню к нам приехал новый человек — парторг Безносов. Не один, с семьей: женой и двумя дочками — Нинкой и Зойкой. Из городских. Поселили их в горнице деда Вакушки, и стали они нам соседями. Я вскоре же подружился с симпатичными девчушками. Они частенько бывали у нас, и мы вместе играли. Нина была очень сообразительна, веселая, с заразительным звонким смехом. Очень хорошо получались у нее стишки про домик двухэтажный, где наверху свисток отважный, что он «и свищет и поет, всех на фабрику зовет». Она много рассказывала о городе, большом и красивом. Все это будоражило мою детскую фантазию. И, сказать по правде, я влюбился в милую хохотунью и выдумщицу. И когда она потом вместе с родителями уезжала от нас навсегда в свой город, мне хотелось плакать. Смешно и грустно вспоминать теперь это.
Безносов — мужчина из себя видный, добропорядочный вообще человек. Он с первого же дня включился в работу. Отцу он сказал:
— Меня прислали к вам в помощники. Так что будем, Василий Александрович, сообща думать, как нам лучше организовать пахоту и сев. Ты в этих делах кумекаешь больше, вот и давай свои предложения. Что от меня надо будет — подскажу.
— Умный мужик, — говорил о Безносове отец. — С ним мне куда как легче будет работать.
— Вот и слушайся умного-то человека, — назидательно сказала мама. — Может, сам поумнеешь, не будешь шепериться, где не следует. К человеку-то надо подход иметь, а не с бухты-барахты, как тот же Щербин. Скотина-то и та понимает, когда к ней по-хорошему.
Дело с посевной, однако, затягивалось. Весна в наших краях обычно скоротечная, дружная. То лежат на полях, на огородах плотные снега, а тут вдруг пригреет солнце, подуют южные ветры, и за день, за два снег рухнет. И потекут, зажурчат торопливые ручьи, вспучатся синие озера, зачернеют, запарят взлобки и пашенные гривы. Еще неделя-другая — и можно выезжать на пахоту. Можно, если земля уже подсохла и ни лошадь, ни плуг вязнуть в ней не будут.
В тот год весна припозднилась. Снега сходили медленно, нехотя, а когда, где-то в первых числах мая, уже открылись поля и надо было выезжать с плугами, вдруг опять обрушился невиданной плотности снег. Навалило его столько, что пришлось даже и на санях ездить. Снег тот держался что-то около недели, а когда его развезло, то поля превратились в этакую хлябь, трясину. О пахоте и думать было нечего. Безносову отец говорил:
— Оно-то вроде и хорошо. Снег этот, как и поздний сев, — к урожаю. Старики-то не торопились с пахотой и севом. Знали свое. Это теперь — давай да давай как поскорее, для отчета. А что тогда получается?.. Недаром же поговорка: поспешишь — людей насмешишь.
И Безносов поддержал отца. Но вот в колхоз заявился Полынцев. Он взъярился, что председатель преступно тянет с посевной. Отец пытался было растолковать Полынцеву, что пахать именно сейчас безрассудно — угробишь лошадей, сам намытаришься, а главное — навредишь будущему урожаю. Спокон веку известно, что крестьянин не спешит с посевом, чтобы «обмануть» сорняки. Но Полынцев ничего не хотел слушать.
— Морочишь ты мне голову, — сказал. — Я вам не Заиграйкин, чтобы шуточки со мной шутить. Выполняй указание, а не то снова пойдешь туда, где уже был.
— Брось ты, Полынцев, пугать, — рассердился отец. — Пуганный уж, не страшно. Там с умными-то людьми работать куда легше, чем тут, прости господи, с безмозглыми баранами. Не разбираются в нашем крестьянском деле, а суют свой нос.
— Кого это ты баранами обзываешь? Советскую власть? — аж позеленел Полынцев. — Ну, хоррошо! Посмотрим, что ты запоешь потом, когда тебя к ответу притянем.
— И отвечу. Вместе с парторгом, — сказал отец.
Но Полынцев, еще не остыв, пригрозил:
— Парторга тоже притянем. Под твою дудочку, видать, пляшет. Но с ним разговор будет особый. Жаль, что его сейчас нет на месте, а то бы…
Полынцев огрел застоявшегося рысака плеткой, и ходок рванулся вперед по не совсем еще просохшей дороге, аж ошметки грязи полетели из-под колес.
Отец с блуждающей улыбкой на лице смотрел вслед удаляющемуся уполномоченному и молчал. Может, думал, что вот опять не поладил с начальством и опять придется сушить сухари.
Оказавшийся тут дед Грец сказал отцу:
— Ты, Лександрыч, ходочек бы яму маслецом подмазал, а в коробок сзади барашка поклал. Было бы яму мягше сидеть, и он бы помягшал. Хе-е! У меня этак-то бывало. Еслив рассказать…
— Не к месту, старина, байки твои, — сказал старику отец. — Тут не до смехунечков.
С посевной все вроде бы обошлось, однако парторга и отца вызвали в район, откуда отец приехал мрачнее тучи.
— Поди, опять что стряслось тама? — спросила мама. — Влетело, поди, хорошенько?
