Когда же змей, ковыльнув в небе, пошел вниз, падая на избенку бабушки Микулихи, то старушка побежала с перепугу в избу, да на низеньком крылечке споткнулась и больно ушиблась головой о дверной косяк.
— Бабуля, — сказал ей Василий Иванович, — извините. Моя это вина. Ребятишек хотел порадовать, а вышло, что вас напугал и боль причинил. Поправляйтесь, бабуля, да не удивляйтесь теперешнему нашему времени. Придет скоро такое, когда и машины в небе будут летать.
Дела в нашем колхозе пошли на лад. Открыли у нас и ясли, и женщины теперь могли спокойно работать в колхозе, не переживая за своих ребятишек. Тогда по решению колхозного собрания плотники приступили к расширению школы, чтобы все три класса могли заниматься в одну смену.
Большим событием в нашей деревне было появление немого кино. Разве это не чудо, когда на белом полотне, натянутом на стене конторы, бегали, суетились, вытворяли всякое-разное живые люди! Мы с увлечением смотрели, как толстопузые, лысые и мордатые мужики сходились на шпагах, как обжирался и обпивался на каких-то поминках волосатый поп с крестом на чреве. Тут уж удержаться от смеха, от хохота не было никакой возможности. А вот когда посмотрели про Чапаева, про тех моряков, что из Кронштадта, то уж тут и подавно только и жили этими кинофильмами.
Появился наконец и у нас в колхозе патефон. Слушали мы его вечерами, собравшись в конторе. И вспоминался мне дом Заиграйкиных, граммофон с большой медной трубой, из которой лилась музыка и звучали красивые голоса певиц и певцов. Патефон пел потише, чем граммофон. Да еще — экая досада! — быстро тупились иголки и патефон шипел, сипел и хрипел, как простуженный. И этот самый, ну, который все читал так потешно: «Попы, цари, монахи! На кой черт вы нам сдались!» — он тоже будто простудился, и теперь у него выходило что-то такое непонятное, словно говорил он через силу, шамкая и кашляя. А отец все шутил:
— Устал мужик. Поговори-ка столько кажный день божий, дак и без языка останешься.
Радостно мне было еще и потому, что из Копейска вернулась семья дяди Лариона Емельянова, дружки мои — Володька и Санька. Не вернулась только их мама — тетя Нюра. Умерла она будто от чахотки, а может, как говорила моя мама, от тоски по родному краю.
Дядя Ларион сразу же взялся за топор и вместе с плотниками пошел делать к школе пристройку.
Отец ему говорил:
— Может, тебе, Андрияныч, меня сменить? Ты и грамотный, да и опыта у тебя побольше. А мне бы лучше с топором. Один раз побывал уж там за свою деятельность, боюсь, что снова запроторят. Вот бьюсь, как рыба об лед, а толку мало. У тебя-то получалось куда как лучше.
— С меня, Василий, тоже хватит того председательства, — сказал дядя Ларион. — Хочу пожить спокойно, без дерганины и всего такого. Так что, друг мой любезный, старайся. Надо будет, я в чем-то советом тебе помогу.
И Василий Иванович постоянно подсказывал отцу, как лучше справляться с колхозными делами, как убеждать людей, а не ругаться с ними.
А тут в наш дом пришла беда — захворала годовалая сестричка Катя, а вслед за ней и девятилетняя Зоя слегла пластом. Буквально за неделю и сгорели обе. Сперва Катя, потом и Зоя. Маленькую задавила скарлатина, а старшую унес брюшной тиф.
Я тяжко переживал смерть моих сестренок, которых вот уж как любил, и особенно маленькую — Катю. Бывало, от зыбки не отойду, пока с ней не наиграюсь, не расцелую ее в беленькие пухленькие щечки, пока все пальчики не пообсасываю. А она гугукает что-то, лампасеевый свой носик раздувает, ножонками сучит и улыбается ангельски, глядя на меня синими, как полевые колокольчики, глазенками.
С опечаленным сердцем смотрел я на лежавшую в белом гробике сестричку. Была она, как живая, лишь только височки ее синели мертвенно да синими были ноготочки на меловых, застывших на грудке пальчиках. Смотрел и не верил, что ее скоро унесут и закопают навсегда в глубокую яму землею. Не верил… А тут вот и Зои не стало.
Умирала Зоя тяжело. Она мучительно корчилась и стонала. Мама рвала на себе волосы, у нее плохо стало с сердцем. Я, забившись на печку, видел, как она с побелевшим смертельно лицом и какими-то бессмысленными, обезумевшими глазами то выбегала зачем-то из избы в сенцы, то возвращалась назад, хватаясь за грудь и задыхаясь.
— Ма-ма… ма-мочка… — слабым голоском звала Зоя, когда ее отпускали смертельные муки. — Тятенька… вынеси меня на улку…
Тятя взял Зою на руки. Ее головенка со светлыми косичками опустилась ему на плечо, длинные ноги безжизненно повисли.
Отец носил ее по двору, заливаясь горькими слезами. Ну, почему же, почему такая вот жизнь несправедливая? Почему?…
Зоя так и умерла на руках у тяти, едва августовское солнце выкатилось из-за Галчьего леса.
В гробу Зоя походила на какую-то старушку, одетую в черное с красивыми цветами платье, в черный же кашемировый платок, подвязанный у подбородка. Губы у покойницы были почти черные, словно она ела голубику или чернику, на восковом лице застыло страдание. Милая, милая ты моя сестреночка Зоя!
