Выбраться из города нам никак не удавалось. Наша грузовушка ушла еще с утра: надо возить зерно на элеватор. Попутных же машин не было, а идти пешком, тем более со мной, больным, было безрассудно. Отец переживал, потому что ему, председателю, обязательно надо быть в колхозе, если идет уборка и обмолот хлеба. Торчать же в этой опостылевшей, как говорил отец, Татарке — гиблое дело. Только на четвертые сутки попался нам грузовик, который довез нас до Матюшкина. А от Матюшкина до нашей деревни еще верст двадцать с лишним. Остановились мы заночевать в одном доме на окраине.
Добродушная хозяйка дома наварила нам картошки в мундирах, дала по куску ржаного калача, по кружке парного молока. Съел я все это с большим аппетитом, а тетка сказала:
— Это тебе, сынок, на поправку. Ложись-ка теперь спать, а назавтра и вовсе выздоровеешь.
Она постелила нам с тятей на полу собачью доху, дала большую периновую подушку, и мы укрылись тулупом. Я пригрелся возле отца и заснул.
Утром съел я горяченьких оладьев с молоком, немножко толченой картошки на бараньем сале и сказал доброй женщине спасибо. Она мне на это ответила матерински ласково:
— На здоровьичко, сыночек. Не хворай боле.
Утром ни грузовушки тебе, ни подводы не случилось, и мы пошли потихоньку. Может, попадется что-то дорогой.
Ох, до чего же длинной и трудной казалась мне та дорога! От самого села убегала она прямо-прямо, куда-то туда, к желтеющей на горизонте полоске леса. Я, как только вышли мы за огороды, с боязнью подумал о том, что не осилю этакого расстояния. Но я старался не отстать от отца, который, не замечая ничего вокруг себя, все шел и шел вперед, оставив меня далеко позади. Я оглянулся назад: дома совсем будто не отдалились, стоят рядом, а до леса ой как еще далеко! А тут еще солнце хорошо пригревает, и мне жарко в моем бумазейном пальтишке, купленном в городе. Отец остановился и подождал меня. Взяв за руку, он некоторое время тянул меня за собой.
Но вскоре как-то вновь позабыл обо мне и ушел настолько далеко, что мне показалось, будто он бросил меня посреди этих чужих мне полей. Не сдержав горькой обиды, я сел на обочину дороги, примяв ковыли, и захлюпал.
Плачущего, отец поднял меня с земли.
— Ну чего ты разнюнился? — сказал он.
А я думал: совсем тятя меня не любит, если даже не пожалеет, не посочувствует мне. Но он тут же предложил:
— Ладно, давай маленько передохнем. Ты, я вижу, совсем пристал. Тяжело тебе, хворому-то. Может, машина какая на наше счастье покажется.
Он расстелил на поблекшую траву тулуп, что нес с собой, и мы прилегли на него.
Машина нам все-таки попалась. Это была черная «эмка» директора эмтеес, в которой ехали главный механик и шофер. Так мы и припожаловали на точок, что был недалеко от нашей деревни.
Санька Новиков, бригадир, сообщил отцу неприятную новость: сгорела скирда необмолоченного хлеба. Отец даже за голову схватился: вот это номер так номер!
— А как же это случилось? — спросил наконец отец.
Санька только плечами пожал и рыжеватые брови поднял: ничего, мол, тут не разберешь. Сгорела, а как и отчего — неизвестно.
Отец матюкнулся. И надо же такому вот горю случиться! Ведь за сгоревший хлеб в первую очередь с него, с председателя, спросят. Бросил колхоз в самую горячую пору молотьбы, а тут хоть трава не расти. Теперь держись!..
Опять ходил отец мрачнее тучи. Из района наезжали какие-то люди, разбирали дело с пожаром, и было похоже, что за сгоревший хлеб надо отвечать отцу.
— Теперь они мне припомнят все, чего и не было, — говорил он маме. — Там и Полынцев этот, и тут… тот же учитель. Придется тебе, Исправников, за твою справедливую строгость и доброту свою снова садиться на скамью подсудимых, не иначе.
На этот раз отцу дали три года лишения свободы. Нашлись такие, что написали, будто и силос по вине председателя сгнил и еще какие-то там непорядки в колхозном хозяйстве. Отца защищали дядя Ларион, ставший председателем, и Василий Иванович. Последний даже и в район ездил, чтобы доказать невиновность тяти. А дядя Ларион писал обо всем в Москву, и о силосе, который оказался доброкачественным и которым почти всю зиму кормили колхозный скот.
Отцу скостили-таки два года, и он весной тридцать девятого года пришел из Татарки домой. Опять, как и тот раз, заявился чуть свет. Но ни чемоданишка с гостинцами, ни красной книжечки ударника у него уже не было. А привез он только какие-то странные песни про пропитую им свободу, про Мурку шухарную. Да еще привез большую обиду на несправедливость и вообще на паскудных людишек. А чтобы мстить кому-то — этого у него не было в крови. Только говорил:
— Научили дурака! Теперь меня в этом колхозе никакими цепями не удержать. А этот-то, учитель-то наш. Вот ведь какая шкура, а ешо детей такой сволочи учить доверили. Подписался, что силос сгнил. Запомнил он мне потраву. С такими-то поживи!..
В то же лето всей семьей переехали мы в соседний совхоз, где отец договорился работать плотником. Там он соорудил на разъезде небольшую мазанку и из той мазанки ушел на фронт.
