Встретились мы с ним почти через девять лет, когда я в сорок девятом прибыл в краткосрочный отпуск с Дальнего Востока. Тогда уже семья наша жила тут, в этом городишке — Татарске, в доме, поставленном отцом вблизи железнодорожной линии. Это был третий и последний дом, сооруженный его руками для своей семьи. И теперь лежал он с остановившимся сердцем, проводя последнюю свою ночь в этом доме.
Ночь миновала. В окнах забрезжило, а я так и не сомкнул глаз. Надо было вставать и видеть лежащего в гробу отца. А совсем ведь недавно мы с ним подымались вот так же, чуть светочек, и, прихватив топоры, шли в соседнее село Бурково, где тятя подрядился поставить новую школу.
Мы тогда втроем — я, Иван и Сашка — приехали навестить родных, Сибирь нашу нетленную. Втроем, такие лбы, мы раскатали старую школу по бревнышку за полдня. Отец удивился нашей сноровке, полюбовался нами — такие у чего сыновья! И совсем расцвел, увидев себя самого в молодости.
По дороге в Бурково под березовым лесочком расположился цыганский табор. Среди зеленых кустиков и березок стоит фургончик, а рядом с ним белеется палатка, горит костерочек, и над ним приспособлен таганец. Две нарядные цыганки шевелятся там — еду готовят. Черномазые цыганята кувыркаются, визжат. Слышится пиликанье гармоники, и приятный мужской голос выводит красивую мелодию цыганской песни.
— А ну, сынки, — загорелся вдруг отец, — покажите, каких вы кровей сибирских! Порадуйте меня и цыган.
Мы завернули в табор, поздоровались с красивыми цыганками — совсем еще молоденькой и пожилой, в которой я тотчас же узнал ту, что танцевала тогда в таборе под замечательную игру на гармонике своего мужа, кудрявого цыгана Канки. Да неужели ж? Или мне только так показалось? Прошло ведь уже столько лет… Кажется, она это. Вот только располнела и лицо ее в морщинках. Но глаза те же — смородиновые, разве что без того самого молодого, жизнерадостного блеска.
— Тятя, — сказал я тихонько, — да это, наверно, та самая. Ну, когда мы ездили на Тартас. Помнишь?
— Черт-те! — вздернул плечами отец и тут же заулыбался, сказал цыганке: — Здорово, кумушка! А мы, кажись, знакомы. Вот сынок мне шепчет. Память-то у него крепкая. Неужто это ты? Гадала ешо мне и плясала — держись, Самара-городок!
— Ба-а! — Цыганка посмотрела на тятю широко раскрытыми черными глазами. — Да ведь это же ты, Васька-огородник? А это те самые ребята, цыганята твои? Батюшки, твоя воля! — и руками всплеснула. — С того света вы, что ли? Вот так встреча! Канка-то мой тоже изумится. Это он там наигрывает. Пошли, пошли…
Цыганята шустро умотнулись в сторону палатки и там наперебой загалдели. Гармонь и голос певшего смолкли, а когда мы подошли к палатке, то увидели красивого мужчину с густой сединой в кудрях, в пестрой помятой рубахе, расстегнутой чуть ли не до пупа. То был Канка. Сидел он на земле с гармонешкою на коленях, а перед ним на разостланной бело-розовой скатерке стояла еда в мисках и тарелках, бутылка водки, выпитая наполовину. Слева от Канки сидел на земле мужчина, совсем еще молодой, темноволосый, кареглазый, видимо, зять Канки. При нашем появлении оба как-то подобрались вдруг, уставились на нас, готовые тут же пригласить к столу пожаловавших к ним в гости незнакомых людей. Но когда жена Канки сказала, кто мы, тут уж Канка весь просиял, с земли подхватился, протянул отцу руки, говоря:
— Мама моя благоверная! Кого я вижу! Хасием! Тогда прошу к нашему шалашу. У нас сёдни маленький праздник.
Отец спросил про Лавруху — что теперь с ним?
— Эге-е! — мотнул седыми кудрями Канка. — В войну не стало моего родителя. Семи десятков ему ешо не было, да со смертью не договоришься. А я на войне был, а вот живым остался. И сёдни мне ровно пять десятков. Старик не старик, а внуков вон цельная куча. Вот и давайте еще понемножку. Давай, дед Василий, с дедом Канкой и за ваше здоровье и за упокой и светлую память моего отца Лаврухи — сына божьего.
Мы, кажется, немножко засиделись. Воспоминания и все такое. А Канка по просьбе отца взял в руки гармонь, проиграл что-то свое, цыганское, и даже спел всем полюбившуюся современную «Где же вы теперь, друзья-однополчане». Хорошо Канка спел, с душою. И вдруг Ванька попросил у Канки гармонь.
— А разве тоже можешь? — спросил Канка.
— Да мо-ожет! — сказал отец и Ваньке: — Ну-ка, сынок, что-нибудь там по мелочи хватани, чтоб солнце вон зажмурилось.
