Ванька с присущей ему завзятостью гармониста принял из рук Канки почти новенькую хромку с малиновыми, как маков цвет, мехами, надел через плечо ремень и тут же пробежал пальцами по пуговицам сверху вниз и обратно. Гармонь весело и голосисто откликнулась бархатистыми переборами, словно обрадовалась, что ей наконец-то посчастливилось попасть в руки настоящего мастера. И тут же залилась, почти захлебываясь всеми своими голосами и подголосками, запостанывала сладостно басами, так и выговаривала известную уже нам степановскую плясовую. И видел я, как ошарашенно улыбался цыган Канка, как восторженно глазел его кареглазый и темноволосый зять. Выражение их лиц так и говорило: «Ох, до чего же ты это, братец, здорово играешь! И под какой счастливой звездой родился твой талант необыкновенный?»
Зачарованно слушали Иванову игру и цыганки, просветлев красивыми лицами. И цыганчата скучились, прижавшись друг к другу, лупато глядя на играющего.
Когда Иван закончил играть, то некоторое время стояла абсолютная тишина и было слышно, как потрескивают в пламени костра сучья валежника.
— Да-а, мамочки мои! — сказал Канка и потянулся было к бутылке, но тут Иван кивнул мне, завел любимую тяти и мамы «Вспомни, милый, тот вечер заветный».
Мы пели и видели, как любовно смотрел на нас отец, как улыбался довольно, гордясь своими сыновьями. Он одобрительно покачивал головой, и захмелевшие чуток глаза его излучали любовь к нам, своим сыновьям.
Песню нашу цыганы приняли с восторгом и попросили спеть еще что-нибудь. И мы спели. Вернее, пел только я, весь уж отдаваясь порыву души, как это всегда было со мной в моменты особого вдохновения:
Иван тонко, с любовью аккомпанировал мне, а потом не выдержал и включился в песню. У нас всегда с ним получалось хорошо, а сейчас мы с ним прямо-таки вышли, как говорится, из берегов.
Канкина жена сказала:
— Ай-яй-яй! Весь советский эсэсэр объехала, а такого еще не слыхала.
Отец нам потом говорил:
— Родил я вас, сынки, не напрасно. Одно только плохо — не при нас с матерью вы живете. И занесло же вас куда-то. Подумаешь иногда вот так: и зачем только вас растил?
Слова его глубоко тронули меня. Но что поделаешь: так в жизни вышло, что живем врозь. А если бы жили вместе, то не было бы той праздничной радости, что охватывает тебя при встрече после долгой разлуки. Жизнь тогда шла бы однообразно, без тех же встреч и расставаний, которые как бы снимают с тебя усталость прошлого, обновляют душу и прибавляют сил для новых и новых дел. И не было бы радости общения с родным краем, по которому соскучился и который для тебя даже и в ненастье — дождь, ветер, пургу — становится бесконечно дорогим.
В последнюю нашу с отцом встречу зимой прошлого года отправились мы в городскую баню. Отец шагал с веником под мышкой, по-стариковски чуть сгорбившись. Он все молчал, а тогда и говорит:
— Я вот хожу в баню и вижу, как там отец с сыном моются. Михалёвы. Я их знаю. Старичок-то седенький, сухонький такой. И шайку-то сам с водой не подымет. А сын так уж возле него. И головенку-то ему намылит да помоет, и в ушах, и спинку, и каждый пальчик на руках и на ногах потрет. Ей-бо! А старичок-то, батюшки, такой уж довольный!..
К чему это клонит тятя, я хорошо понимал. Попарил я хорошенько его, как когда-то парил он меня, пацана, на полке в нашей бане, потом долго тер ему мочалкой худую спину, помассировал больную поясницу.
Отец остался мной очень доволен. Одеваясь в гардеробе, он мне сказал:
— И чего бы не жить нам вот так вместе? Ходили бы в баньку, ёк-макарёк!..
Он терзался тем, что ни один из трех его сыновей не живет при нем. Мне хотелось тут же ему сказать: «Хочешь, тятя, никуда я больше не поеду от тебя, от мамы? Дом здесь выстрою, под окном, как и ты, посажу ранет и тоненькую березку. Ходить будем друг к другу в гости по вечерам, по воскресным дням и отводить душу песнями». Но не сказал.
И теперь было мне больно, что не довелось пожить, поработать с отцом вместе хотя бы с годик. Не довелось…
Вырезал я пластинку из старой алюминиевой кружки, выравнял ту пластинку, почистил от зеленого налета и кончиком ножа выцарапал старательно: «Сибирскому орлу от сыновей». И ниже фамилию, имя и отчество покойного, год рождения и смерти: «1900—1965». Последний мой сыновний долг отцу. И впервые будто осознал: ведь его больше нет и никогда уж не будет. Останется только на какое-то время вот этот сосновый крест с алюминиевой пластиной да еще желтый холмик. И все! Вот только в памяти нашей он будет жить вечно.
