— Ну и ну! Отгрохали! Раньше у нас лишенцев аа болото отправляли, а тут хоть вас теперь раскулачивай, — шутил.
В Киеве ему не больно-то нравилось.
— И что вы тут хорошего нашли? — будто с самим собой рассуждал. — Бугры да ямы. И построились-то в яме. Прямо как в моиле. Осыпь меня золотом, а жить тут ни за что не согласился бы. У вас-то в Сибири какой простор! Равнина. Глянешь — все видно с одного конца и на другой конец. Да что тут говорить!..
Мы провожали его из Киева последний раз. Был он в подавленном состоянии. На вокзале, вылезая из такси, Иван прибил ему дверцей пальцы на правой руке. Он скривился, и мы пошли с ним в привокзальный медпункт. Симпатичная девушка в белом халатике осторожно перебинтовала ему пальцы, а он, забыв уж о боли, смотрел на нее, на девушку, добрыми глазами и улыбался:
— Поедем, красавица, к нам, в Сибирь. У нас-то, в Сибири, — эх! И мужики все орлы, как и мои сыновья. С такими не пропадешь.
Он стоял в проеме двери вагона возле проводницы и, подняв в прощальном жесте забинтованную руку, говорил:
— Сынки мои! Дети мои! Прощайте, мои дорогие!
В голосе его слышались и гордость, и любовь, и тоска.
— Прощай, тятя! До свидания, тятя!
Впереди показалось кладбище. Открытое, на ровном месте, без единого деревца. Последнее пристанище моего родного человека, отца моего — вечного, как сам он говорил, труженика. Все…
Он как-то сказал шутя:
— Я умру сразу, никому не надоем болезнями. А смерть… Она мне не страшна. Хоть в рай, хоть в ад. Тут ад, пожалуй, пострашней был, но выстояли. А там… Не пропаду и там. Вот только бы не позабыть топор с собой прихватить.
Отец уходил из жизни навсегда — в вечность, оставляя после себя заметный след добрых дел человеческих.
Старик Устюгов вылез из своей избенки на улицу, словно медведь из берлоги после долгой зимней спячки.
Апрельское солнце в бирюзовом небе ослепило его ликующим светом. Старик прищуренно смотрел на оранжевого петуха, который стоял на ветхом плетне и мятежно горланил. Устюгов чему-то усмехнулся в курчавую, с малиновым отливом, черную густую бороду и покачал головой. Ведь за ночь всё так изменилось. Серый сугроб, который еще вчера заслонял собою до половины оконце и застил свет в избе, теперь лежал грязной ковригой, истекая серебряными ручейками; просторнее будто стало в ограде; выше поднялся амбарушко, на зазеленевшей крыше которого сидел нарядный, в радуге, скворец и радостно высвистывал. Пахло пробуждающейся землей, перегаром навоза, дымком спаленной прошлогодней травы, завалинкой и нагретыми на солнце бревнами. Чем-то близким, неповторимым повеяло вдруг на Устюгова, что-то вспомнилось из далекого, навсегда ушедшего детства — такое тихое, ласковое и бесконечно дорогое. Но это было лишь мгновение. Воспоминания и чувства прошлого, вызванные запахами и красками весны, не удерживались в голове старика и ускользали, как мальки из рук.
Устюгов ни с того ни с сего вдруг вспомнил сына Степана, которого вот уже без малого восьмой год носит где-то нелегкая. Как сорвался из дому, так и залился по белу свету. Счастье свое ищет, да, видно, никак не нападет на него, на счастье-то. Да и вряд ли когда нападет. «Тут оно, при родительском доме, при родной деревне и своих людях, Степаново счастье», — рассуждал Ефрем Устюгов. Сам вот он всю жизнь прожил на одном месте, в тихой Куликовке. От родителя перенял он рыбачье ремесло и не жалеет — лучшего не сыскать. Думал Ефрем Устюгов и сына приобщить к этому делу, да ничего не вышло. Другим человеком, не устюговского будто корня, оказался Степка — непослушный и своенравный. Сколько всего пережил из-за него старик. Да и теперь…
— Эх-хе! — вздохнул Устюгов и полез в карман за кисетом и трубкой. Набивая мелко рубленным табаком трубку, он с прищуром глянул на бирюзовое небо и подумал: «Ишь ты! Как бы не закоптить этакое диво…»
Затрещал крыльями петух, закукарекал.
— Тю ты, горлопан! — беззлобно заругался старик и собрался было пройти под навес сарая, чтоб взглянуть на развешенные там рыболовные снасти, но тут его окликнули. Окликнули несмело, как могут только окликать нездешние люди.
Устюгов потоптался на месте, не спеша, всем корпусом повернулся на голос. Возле ворот стояла незнакомая, нарядно одетая женщина с мальчонком лет этак пяти-шести, которого держала за руку.
Была женщина с виду совсем еще молоденькая, смуглолицая, с чернющими глазами, которые блеском своим прямо-таки удивили старика. «Вот ужо глаза!»
Неожиданно раздался звонкий, заливистый лай, и лохматый черный клубок подкатился к плетню.
— Цыть, Негра! — шумнул на собаку старик. — Пшел вон!
Собака виновато опустила голову и, ворча, отправилась в глубь двора.
— Скажите, пожалуйста, — заговорила женщина, глядя жгучими глазами на Устюгова, — не вы ли будете Устюгов Ефрем Калистратыч?
«Вот те-те! — екнуло сердце старика. — Это о н о…» Он будто давно ждал этого «оно» и вот теперь наконец дождался. Предчувствуя нечто важное, Ефрем заторопился с ответом.
