— Да что вы, бабушка! — весело перебила Тоня. — У вас все так вкусно — и рыба, и варенье, и творог со сметаной. Давайте лучше я помогу вам убрать со стола.
Проворными и ловкими руками она собрала тарелки, блюдечки, стаканы и все это сложила в медный тазик, который успела подсунуть ей старушка, отговаривая, впрочем, от лишних хлопот. Но Тоня уже все залила горячей водой из самовара, и вскоре посуда влажно заблестела в шкафчике за стеклянными дверцами. Потом Тоня нашла себе другую работу — начала чистить золой вилки и самовар.
— Ах ты, боже мой, Тонюшка, — говорила растроганная старушка, — зачем ты все это? Я б и сама… Фартушек вот. Фартушком хоть подвяжись.
Она с материнским умилением наблюдала за тем, как женщина повязывала на тонкую талию пестренький ее фартук, как принялась потом за дело, отчего и самовар, и тазик вскоре загорелись золотом. Горело и лицо Тони молодым здоровым румянцем. Старушка любовалась ею и думала о том, что вот такую бы жену Степану, а ей — невестку. И красивая, и простая, и умная, и работящая.
В ней бабка Катерина увидела себя, когда была такой же молодой. Это старушку растрогало, и она незаметно от гостьи всплакнула, чего с ней давненько уж не случалось.
Между тем Тоня придирчиво осмотрела избенку и предложила старушке навести красоту. Она старательно обмела с потолка, со стен паутину, побелила их, протерла окна, вымыла до восковой желтизны полы, и изба сразу преобразилась. Стены будто распрямились и раздвинулись, больше стало света и теплого, веселого уюта, от которого на душе у старушки стало так радостно, что она вторично прослезилась. Вот ведь оказия! Скоренько смахнула пальцем с ресниц слезинки и сказала разгоревшейся от работы Тоне:
— Проворна-а-а ты, девонька, ой проворна!
Морщинистые губы ее тронула блуждающая усмешка. Как бы спохватившись, спросила у Тоне о муже. Ведь полагала, что у такой женщины муж, должно быть, очень хороший. Может, ученый, как и она. Но была очень удивлена и больше того — возмущена, когда услыхала от Тони, что муж ее бросил. Даже руками всплеснула!
— Бросить этакую-то кралю с этаким птенцом? Да где же у него, подлеца, сердце? В суд бы на него, молодчика, подать. Приструнить… Сыну-то хоть платит?
— Нет, бабушка, мы с ним не были расписаны. Да и вообще-то я не хочу от него ничего. Только вы, бабушка, уж об этом Сашеньке не говорите. Отца-то он совсем не знает, и я все его обманываю, говорю, что папа уехал в командировку.
Бабка Катерина совсем разволновалась и стала ругать отцов-подлецов, бросающих по белу свету детей. Вспомнила и про своего Степана.
— Тоже, поди, ребенка где вот так же оставил. Атлет он хороший, нечего сказать. Закрутит какой дурехе голову да и… Ведь мы же, бабы, какие? Прежде на красоту заримся да сладкого слова ждем. А наш-то Степан — он что? Красоты ему не занимать и на язык мастер.
Тоня слушала старушку со стыдливо опущенными глазами. Потом стала расспрашивать про Степана — где он, пишет ли?
— А пес его, Тонюшка, знает, — махнула рукой бабка Катерина. — Осенью как было письмо, так с тех пор ровно заплутал. Совсем парень отбился от рук, очужел. Писал, на Амуре будто, на пароходе, а теперь, може, ешо куда нелегкая занесла. Письмишко бы ему, разве, послать? А то, может, и не пишет, что мы ему не отписываем. Я-то совсем темнота, а старик отказался от Степана — сердит на него. Вот если бы ты, Тонюшка, села да написала ему от меня?..
Тоня согласилась. Бабка Катерина полезла на полку, достала синий конверт, нашла тетрадку и карандаш. Сели за письмо.
Узловатые, жилистые руки старушки покоились на столе в солнечной луже. Была она сосредоточена и диктовала так, будто разговаривал со своим сыном. Она то осторожно корила его за непочтение к родителям своим, то жаловалась на тоску-кручинушку по нем, единственном, как соринка в глазу, ненаглядном сыночке, то упрашивала, умоляла его, ветра буйного, приехать домой хоть на часок, чтоб она могла на него посмотреть своими выплаканными глазами. При этом она засморкалась в кончик платка.
— Ты бы, Тонюшка, и от себя что написала, — посоветовала. — Знакомые ведь… — Бабка Катерина подумала о том, что может случиться и такое: опомнится Степан, вернется домой, и уж тут она все и расскажет ему про Тоню. Может, они и сойдутся да будут хорошо жить, как это нередко случается в жизни. — Напиши, Тонюшка, что ты у нас вот была и Сашеньку нам оставила.
— Хорошо, хорошо, бабушка, я про все это напишу ему, — сказала Тоня, не переставая о чем-то думать.
Она будто боролась сама с собой, решая, написать ей что от себя своему Степушке или не писать. Но пускай он знает, бродяжная душа, пускай знает…
Когда была поставлена точка и Тоня облегченно вздохнула, бабка Катерина попросила ее прочитать письмо — как оно все получилось. Тоня, заметно волнуясь, тихо сказала:
— Да ничего такого, бабушка, я ему от себя не написала. Все — как вы просили. И привет от себя и от Сашеньки ему передала.
— Вот и хорошо, Тонюшка, — осталась довольна старушка. — Пускай он тама почитает да подумает. Может, образумится. Домой, может, душенька запросится.
