— Ну вот, вот! Я же говорю, что он распотешный парнишка. И как такого-то мог бросить отец?
Сказала и пожалела: Устюгов так и пригвоздил ее строгим взглядом. Не менее строго посмотрел он и на жену, которой и без того уж была понятна ее ошибка.
— Про какого это ты отца, Валька? — потянулась Михеевна.
— Ша! — гаркнул Устюгов, и в избе стало тихо. — Подавай, баба, на стол, мужики проработались.
Проходили дни. Они рождались в пурпурных предмайских зорях и угасали в светло-лиловых закатах за деревней, над ветряком, что раскинул деревянные свои крылья и все никак не мог взлететь.
По утрам слышалось со скотного двора, что находился возле вонючего болота за огородами, ребячье блеянье колхозных овец и мычание коров, ожидавших дойки.
Шли на ферму говорливые куликовские доярки — девчата, прошлой весной закончившие десятилетку. С теньканьем ломался под их ногами ледок, за ночь затянувший небольшие лужицы на дороге. Иногда тарахтел по мерзлой земле фургон молоковоза — одноокого Евтеича, и пустые фляги жестяно вызванивали: дрим-дрим-дран-дрень! Под эту музыку Евтеич, удобно рассевшись в передке на своем обычном месте, сонно позевывал, широко раскрывая рот, словно норовя проглотить куцехвостого Пегаша. Завидев в ограде Устюгова, Евтеич, не останавливая лошадь, глухим тенорком кричал:
— Здорово, кум! Раненько ты это…
— Угу! Здорово, Евтеич.
— Всё сети небось вяжешь? Ну держись, рыбка!
— А ты всё молоко возишь? План государственный перевыполняешь? На такой-то кляче?
Евтеич, минуя двор, торопливо отвечал:
— Ничё-о! Поболе б молочка!
А однажды прямо-таки ошарашил Устюгова:
— Ну, теперь молочко потечет. Машиной скоро коров доить будем. Лектричеством. Во как!
«Да что же он, чудак, думает, машина та сама будет давать молоко?» — размышлял потом Устюгов над словами Евтеича.
Не любил Ефрем забегать вперед и делать преждевременные выводы по поводу того, какая, например, будет корысть колхозу от той же электродоилки или же от квадратно-гнездовой посадки картофеля. Надо проверить сперва все это на деле, а уж потом и говорить, стоит или не стоит оно чего. Впрочем, Устюгова в его лета мало как-то интересовало все новое, что человек для себя придумывал. Но он по-мужицки радовался за своих односельчан: многие повыстраивали себе большие светлые дома, обзавелись городской мебелью, купили приемники, мотоциклы. А колхозный кузнец Егор Телешев приобрел магнитофон, или «сплетник», как его тут окрестили. Запишет вот такая штуковина болтовню подвыпившего мужика, а потом ему же на другой день преподнесет. Да и не только ему одному. Совестно мужику за себя станет, а ничего не попишешь. Ловко этот самый ящик с зеленым, как у кошки в ночи, глазом подкузьмил его. Чистый тебе «сплетник»!
А теперь люди поговаривают о телевизорах, да вышку вот надо строить, чтобы из Томска да из Москвы концерты разные смотреть, а то и праздничные парады на Красной площади. У некоторых появились уж телевизоры, и рогатые антенны выросли на крышах домов. Люди ждут, когда наконец соорудят эту самую мачту и начнутся передачи.
Устюгов в шутку говорил жене, чтоб тоже купить телевизор. Но бабка и слушать не хотела, отмахивалась:
— Выдумал чего! У меня в доме иконы: спаситель, Николай-угодник, матерь божья.
— Ишь ты! — подзадоривал Устюгов. — Да нешто им не опостылело столько-то лет сохнуть в углу на божнице? Побыла бы ты на их месте! А так они посмотрят телевизор, отведут душу да и придумают что-нибудь для тебя хорошее. А?
И старик беззвучно хохотал. Бабка делала вид, что очень на мужа рассердилась, но говорила примирительно:
— Ладно, ладно. Смейся знай, да токо не над богом. Вот есть на стене динамик, что на зарядку тебя подымает, и ладно.
— А ты язва, — Щурил старик глаза. — Зарядку придумала. Хы! — И шел заниматься своим делом.
С появлением Саши жизнь Устюговых резко изменилась. Теперь было ради кого жить. И они баловали мальчонка, как балуют обычно родители своего единственного ребенка, так счастливо появившегося в их семье. В свободе Саша не знал ограничений, не то что в городе, где без разрешения матери нельзя пойти на улицу, по которой снуют автомашины и с грохотом бегут трамваи. Теперь Саша целыми днями пропадал на улице, в огороде, играя с Коляном или вертясь возле дедушки, который копошился по хозяйству, готовясь к выезду на рыбалку: тщательно просматривал и, если надо, ремонтировал сети, мордушки, которых у него была целая дюжина. Они висели под навесом на длинных казыках, словно большие корчаги.
Прибегал откуда-то Саша и говорил:
— Дедушка, а там травка зеленая вылезла!
И начинал рассказывать взахлеб, как пужанул камнем серого кота, который крался к скворечнику.
— И откуда ты такой бедовый взялся? — восторгался старик и с грубой нежностью прижимал к себе мальчугана, щекоча жесткой бородой лицо смеющегося Саши.
