Забегая наперед, скажу, что у Саши с Коляном завязалась большая дружба, хотя за день они умудрялись не раз повздорить, не поделив что-нибудь. Обиженный Колян уходил к себе домой, взбирался на прясла, что разделяли два соседских двора, и, держась за колья, гнусаво кричал:
В ответ на Колянову выдумку было уже готово и у Саши:
Устюгов в таком случае, чтобы помирить дружков, придумывал что-нибудь, говоря:
— А ну, мальки, ступайте-ка ко мне, да поживее. Мордушку вот помогите на попа поставить.
— А на какого попа, дедушка? — не понимали ребятишки и щерились, предвидя в этом подвох.
А старик говорил:
— Так вы не знаете, как на попа поставить? Эх вы, а ешо рыбаками собираетесь стать. Вот смотрите сюда.
И, увлеченные объяснением старика, ребята забывали про ссору.
А сейчас они с интересом наблюдали за тем, как дед Ефрем смолил лодку. Большая, с воронье гнездо, пакля на гладком деревянном черенке от лопаты елозила взад-вперед по бокам и хребту лодки, дымила, как потухший факел. Дымила и рыжая трубка в зубах деда Ефрема синей паутинкой — затухала. Старик совсем про нее забыл, увлекшись делом. Увлеклись и ребятишки. Они настолько близко подступили к лодке, что старый рыбак должен был их предупредить:
— А ну, мальки, отступите чуток, а то носы вам повымазываю.
А когда все было кончено и лодка нарядно поблескивала воронеными боками, Устюгов вспомнил про трубку. Пососал, почмыхал ею, а потом достал из пепельного костра уголек, положил его в трубку и притоптал большим пальцем. Попыхивая дымком, он критически посмотрел на лодку, как бы оценивая свою работу, кивнул ребятишкам и спросил:
— Ну, что скажем?
Колян замялся, показав щербину, а Саша поинтересовался:
— А что еще будем делать, дедушка?
— А ешо… — сказал старик. — Теперь обедать пойдем. Работа сделана, и за это нам бабка Катерина шти душистые подаст из печи и топленого молока с пенкой нальет. Так что приглашай и своего конопатого дружка.
В избе у бабки Катерины были гости: соседка, тугая на ухо старушка Михеевна и тетка Валька — большая приятельница бабки Катерины.
Женщины сидели, нюхали табак, сплетничали. Новостей, верно, было много, и разговор потому был оживленный, если еще из сенцев услышал Устюгов бубнящий голос тетки Вальки и резкий, похожий на крик ночной птицы, — Михеевны.
Когда Устюгов с ребятишками протиснулся в избу, голоса смолкли и глаза двух женщин остановились на Саше: что за малой?
— Опять, нюхалки, собрались? — сказал гостьям старик. — И как это вы удосужились не заявиться к нам эти два дня? Я уж было собрался нарочного за вами послать, Вон, Негру. Соскучился. Пра!
— Чиво, чиво?! А? — закричала Михеевна.
Но Устюгов махнул рукой: сиди, мол, глухим два раза обедню не служат.
— Ну уж и заскучал, — пробубнила тетка Валька, беря деликатно толстыми, не женскими пальцами с ладони левой руки табачок. — Теперь-то тебе весело. Вон какой помощник появился. — Она поднесла к толстому носу щепотку табака и втянула этот табак сперва одной, а потом и второй ноздрюлей. — Вишь, какой глазастый.
— Не Степанов ли уж это малой? — опять закричала Михеевна, вытягиваясь вся и глядя испытующе на Устюгова.
— А его! — шумнул старик и посмотрел на бабку Катерину: уж не она ли тут наговорила?
Но та сидела на лавке со строго поджатыми губами, а тогда поднялась и зашаркала по избе к печи — налить в рукомойник воды.
Пока Устюгов хлюпался над лоханью, отмывая теплой водой приставшую к шершавым рукам смолу, женщины знакомились с Сашей.
— Да чернющий-то какой, — говорила тетка Валька. — Тебя, наверно, цыганы из повозки выронили, а мать нашла? А ну ступай ко мне, черноглазый цыганенок! Да не бойся, не съем.
— А чего это у вас нос зеленый? — неожиданно спросил Саша, подступая к тетке Вальке.
А та прямо диву далась. И ладонями всплеснула.
— Ба-а-а! — точно запела она. — Что за парнишка такой? Сразу-то все ему хочется знать. И на «вы» меня, чуете, бабоньки? И почему у меня нос зеленый? А ты хошь, чтобы и у тебя был зеленый? Хошь попробовать? — Тетка Валька высыпала из пузырька на ладонь немножко табаку. — А ну подставляй свой нос. Вот та-ак! А теперь тяни в себя. Да глубже, глу-убже!..
Саша шмыркнул носом и тут же скривился. Стоял, хватая, как рыба, ртом воздух, а глаза его налились слезой. Тетка Валька с настороженной улыбочкой смотрела на беднягу, а когда тот с громким чишком выстрелил зеленую свечку, она так и зашлась, залилась довольным, радостным смехом плутовки.
— Отдери — примерзло! — закричала, ощерившись провалившимся ртом, глухая Михеевна.
— Апчхи! Чхи! — разрядился Саша.
— Чертовы нюхалки! — заругался Устюгов. — Сами никак не наедитесь да ешо малого травите.
Он грубыми пальцами сердито вытер Саше нос и потянул было его к рукомойнику, но мальчишка заупрямился:
— А я, дедушка, еще хочу. Мне не больно. Нисколечко!
Устюгов хмыкнул, покачал головой, а тетка Валька опять всплеснула ладонями и зашумела на всю избу:
