И когда мальчик обхватывал своими тонкими ручонками шершавую шею старика, сердце Устюгова екало и заходилось в отцовской любви. Тогда невольно всплывало его прошлое с теми волнующими моментами, когда он, совсем еще молодой отец, вот так же тискал, прижимал к себе белокурого сынишку своего Степана — такого же вот вертлявого, любознательного и не очень к нему ласкового.
Устюгов давно потерял всякую надежду на то, что будет дедом, будет радоваться Степкиным детям. Вот и отводил теперь душу с Сашей. Полюбил он этого черноглазого сообразительного мальца, да и тот к нему привязался, как к родному. Все «дедушка» да «дедушка». Они стали неразлучны. Вместе завтракают, обедают, ужинают, вместе ложатся спать в горнице на деревянной кровати, которую бабка Катерина хорошо прошпарила кипятком.
И у старушки с Сашей хлопот полон рот. То он вместе с Коляном взобрался на поветь и провалился через ветхую крышу в сарай, то увяз под амбарушкой в дыре, проделанной Негрой, вымазал в грязи штанишки и рубашонку.
— Горюшко ты мое! — причитала бабка, отмывая над лоханью лицо и руки шалуна либо прикладывая к шишке на лбу лезвие столового ножа. — Где это тебя угораздило?
Устюгов лишь усмехался. Ничего, мол, это на пользу: до всего сам дойдет — крепче будет.
Приходили Михеевна и тетка Валька, которая, как только заявлялась, нарочито громко кричала:
— Да где же этот черномазый парнишка? Где цыганенок Саша? — А увидев его, говорила загадочно; — А ну ступай ко мне, ступай. Посмотри-ка, что я тебе принесла. — И клала ему в кармашки конфеты или тыквенные семечки, совала в руку какой-нибудь крючок-багричок, мимоходом целуя мальчика в смуглую щечку.
— Может, понюхаешь? — предлагала вдобавок.
— Будет тебе, Валентина, — вступала в разговор бабка Катерина, — старик заругается.
Бабка ревновала Сашу. Ей казалось, что мальчик все больше льнет к Валентине, если охотно принимает от нее гостинцы и даже ходит к ней на дом послушать радиолу, терпеть которую старушка не могла.
Как-то недвусмысленно сказала Валентине:
— Выходила бы ты, милая, замуж. Попадался же ведь тебе хороший человек — плотник Савелий, а ты сбрындила: бурлака не хочу. Какого же тебе ешо надо? Может, царевича ждешь? Как же!
Тетка Валька молча рукой махнула и потянула в себя табак. Дескать, что там толочить о каком-то вдовце, коли я себе цену знаю. И начинался разговор, которого Устюгов не любил. Баб только послушай. Вон и по селу пошли слухи, да еще какие! Чешет бабье языком, будто Устюговым невестка привезла внука. Оставила, а сама поехала разыскивать Степана, который закатился от нее на край света, чтобы не платить алименты.
— Хе! — качал головой Устюгов. — Придумают же такое, чертовы трещотки. Неве-естка! Ишь! — И тут же говорил себе самому: «А может, оно и так — невестка. Как знать?»
Он считал, что все эти разговоры исходят от тарахтелки Валентины, которая сказала как-то его жене, что Саша чем-то похож на них, Устюговых.
— Да будет тебе, Валентина, выдумывать, — слабо махнула рукой бабка Катерина.
А Валька ей:
— И не выдумываю. Вы токо хорошенько к нему присмотритесь. Такой же крученый, как ваш Степанушка. Разве не видно?
— Тебе видно, а нам еще видней, — резко сказал старик.
Но слова Валентины ржавым гвоздем засели у него в голове. А что, если права эта языкатая нюхалка? И почему это чужая женщина привезла им в дом своего ребенка? Да и опять же фамилия — Утюгов. Все это очень и очень загадочно…
Устюгов стал приглядываться к Саше, только ничего такого, что говорило бы о его родстве с устюговским корнем, не находил. Не находил и сердился неизвестно на кого.
— Ерундовина! — говорил сам себе и мрачно умолкал. И вдруг…
Тихим, ласковым утром отправился он с ребятишками — Коляном и Сашей — за деревню, к Чибисовому болоту, чтобы нарезать тальника для мордушек. Навострил на силке складной нож, прихватил сыромятный ремешок. Снег с полей уже совсем сошел и лишь в кустах тальника белел клочьями разбросанной ваты. В низинах зеркально поблескивали паводковые воды, и в них уже нашла себе раздолье домашняя птица — гуси, утки. Паслись на чахлой прошлогодней траве телята и овцы, пахали рылами землю горбатые свиньи, выискивая для себя что-то. В синем небе высоко и плавно, будто отдыхая, кружил бронзовый коршун, призывно и тонко кричали на болоте кулички-авдошки.
— Вот и прилетели кулики в свою Куликовку, — пошутил старик.
В низине, где начинались косматые кочки и выстроился малиновый частокол рапажа, вот-вот готового выбросить лист, стоял одиноко потемневший от времени столб. Столб был дубовый, хорошо поструганный и с толстым основанием. На нем видны следы птичьего помета, клочья шерсти. Это, понятно, чесались овцы, коровы, но столб не поддался их силе, стоял прямо.
Саша спросил у деда, кто тут похоронен, на что старик ответил не сразу. Некоторое время он угрюмо смотрел на столб. Потом сказал:
— Тут, Сашок, никто не похоронен. Это памятник.
— Памятник? — не понял Саша.
— А здеся громом убило, — пояснил Колян.
