— Да, убило, — согласился старик. — Мальчонка. Чуть побольше вас. За лендышником он на болото ходил, а тут гроза сильная зачалась. Вот его здесь и ударило. Отец ему и поставил памятник.
Старик припомнил тот ливневый день. Тогда его гроза захватила на озере. Он ставил сети. Сильный ветер чуть не опрокинул его лодчонку, и он чудом добрался до берега, весь до ниточки промокший и оглушенный грозой. Такого страха никогда прежде, кажется, не испытывал.
В тот день, после ливня и грозы, особенно ярко светило солнце и капли дождевые на листьях деревьев и на траве горели разноцветными драгоценными каменьями. И небо было такое чистое и глубокое, что душа, казалось, со страхом улетала в него. И воздух был свеж, с запахом мяты, и дышалось так легко и здорово, как только дышится после бани с березовым веником.
И на другой день тоже ярко светило солнце, и люди, будто разморенные жарой, в скорбном молчании медленно шли за гробом, который несли на плечах мужики. Сосновый гроб казался золотым, и лицо покойного мальчика тоже было как золотое, словно на лице том навсегда осталось озарение молнии.
После похорон, на другой день, в воскресенье, страшнее грозы и горше родительского горя пришла черная весть о войне. А потом… Но об этом лучше не вспоминать. Не надо. Да, этот столб — памятник. Столько лет минуло. И так незаметно. И так вся жизнь. В постоянных заботах, в труде. А хорошо! Вот разве что Степан… Ах, если бы не его беспутное бродяжничество!
Старик держал под мышкой вязанку туго стянутого лозняка и шагал вслед за скакавшим верхом на прутьях Сашей и Коляном. Мальчишки резвились, вообразив себя лихими наездниками. Устюгов с ухмылкой посматривал на них и особенно на Сашу. И тут он заметил, что правую ногу Саша чуть выбрасывает в сторону, будто загребает ею. Постой, постой… Вроде бы и Степка так же вот? Да неужли?..
Придя домой, Устюгов позвал жену. Когда та показалась на пороге, он сказал, кивая в сторону Саши, который относил к сараю вязанку лозняка:
— Ты, мать, что-нибудь замечаешь?
— Ну а то как же, — ответила Катерина. — Давно заметила. Ногой он гребет.
— Вот, вот! Правой! — обрадовался Устюгов. — А что ты скажешь, мать, на это? Чтой-то знакомо…
Катерина удивленно посмотрела на мужа, сказала:
— Постой, старик. Совсем ты у меня стал бестолковый. Ведь сам ты гребешь этак-то ногой.
— Я? Гребу? — так и опешил Устюгов. — Да ты что, баба? — Он начал мять бороду, о чем-то думая. Потом очнулся, подозвал к себе мальца и осторожно у него спросил: — Так, говоришь, Утюгов твое фамилие? А, Сашок?..
— Ага! — ответил Саша.
— А может, не Утюгов, а Устюгов? — допытывался старик, понимая, что все это вовсе ни к чему. Саша отрицательно потряс головой. Тогда спросила бабка Катерина.
— А как же твоего папу звать, Сашенька?
— А я не знаю.
— Не знаешь? Фамилию вот помнишь, а как звать отца — позабыл?
— А папка уехал, когда я был маленький, — разъяснил Саша.
Но бабка Катерина и не думала так скоро отступать.
— Дык что же, мамка рази тебе не говорила, как твоего папку зовут?
Саша был поставлен в очень неловкое положение. Он не понимал, чего от него хотят бабушка и дедушка.
— Довольно! — сказал жене Устюгов. — Чего это мы ему допрос учинили? Беги, Сашок, вон Колян тебя ждет.
Старики посмотрели друг на друга и молча разошлись. А вечером бабка Катерина достала карточку сына, подошла к Саше и тихонько, чтоб не услышал старик, спросила, тыча кривым указательным пальцем в нечеткое изображение:
— А ну посмотри сюда. Посмотри, может, это он? Хорошенько посмотри. — Старушке совсем было невдомек, что мальчонок никогда не видел в лицо своего отца, что тот оставил его, едва он появился на свет.
Саша криво усмехнулся, глядя на дрожавшую в руке бабки картонку с изображением какого-то дяди и сказал:
— И нет. Мой папа не такой. Мой папа красивый. Он скоро приедет с Северного Ледовитого океана.
— Катерина! — зашумел Устюгов. — Будет тебе! — Но поняв, что слишком резко обошелся с женой, уже тише и мягче добавил: — Чиво мы у дитя домагаемся? Вот приедет она, тогда… — И умолк.
Старушка завздыхала, заохала, ругая себя за недогадливость, что не расспросила она тогда у Тони обо всем толком. И с тех пор будет ждать приезд Тони. Но Тоня не приедет ни через месяц, ни через два и ни через три. Вообще не приедет и даже письма не пришлет. Сын ее будто мало уж интересовал, будто он и не был ее сыном, ее единственным родным существом, с которым ей так нелегко было расстаться.
Прошло немногим больше месяца, как Саша стал гостить у стариков в деревне. За это время он ни разу не вспомнил о матери, о доме.
— А что ему? — говорил Устюгов чем-то озабоченной жене. — Что ему мать? Этакое тут раздолье, как мальку в Елень-озере. Вот скоро мы поедем на то озеро, так там ему такое увидится…
Но бабка Катерина вздыхала и говорила:
— Вам, мужикам, легче на свете жить.
И шла на огород, где сажала на высоких навозных грядках огурцы, втыкая в лунки с жирной землей желтые, с белыми росточками семена.
