На дворе было уже по-летнему тепло, и кожица на молодом ранете, что перед окном, нежно зазеленела, а почки набухли и стали клейкими. Скворцы уж так не высвистывали красиво, ибо пришла пора думать им о потомстве.
Целыми днями, с раннего утра и до позднего вечера, распахивая землю, весело гудели у дальнего соснового бора трактора. Они походили на больших жуков, ползающих друг за другом. Иногда и ночью жужжали, светя по-волчьи огоньками.
В колхозе давно уж началась посевная, весь народ трудился в поле, а Устюгов чувствовал себя как бы не у дела. Он был готов к выезду на рыбалку, да все мешкал. Прежде он выбирался из дому, едва озеро освобождалось ото льда. Но теперь он боялся за Сашу. Говорил:
— Обождем маленько, Сашок. Озеро-то не продыхалось от зимы. Пускай прогреется лучше.
Он наметил выехать этак через недельку, сразу же после Первомайского праздника. Но накануне неожиданно запуржило. Еще с вечера небо заволокло низкими тучами, и пошел густой, непроглядный снег. Все вокруг стало белым-бело, и даже не верилось, что только что земля была убрана в яркую зелень, жирно чернела пахотой огородов и полей у дальнего соснового бора. Всю ночь за стенами дома со стоном металась пурга, а перед утром все стихло, и выкатившееся из-за горизонта солнце немало удивилось произошедшему: опять столько работы. Снег запрудил всю улицу, перепоясал ее этакими бурунами, синими клочьями висел на ветках ранета под окном, пушистой голубой шапкой лежал на скворечнике, на перевернутом в ограде чугунке — посудине Негры, белыми оторочками проглядывал между бревен амбарушка и соседских изб. И среди этой белизны ярко алел вдалеке на колхозном клубе кумачовый флаг.
— Мда-а, — глядя в окно и щурясь, сказал Устюгов. — Привалило. Поздравило с праздничком ладно.
— То-то что говорят: май — коням сена дай, а сам на печку полезай, — отозвалась у печи бабка Катерина.
— Ничё-о, — повернулся к жене Устюгов. — Это последнее издыхание зимы-матушки. Седня же снега и не станет. Вишь, солнце-то какое глазастое.
И в самом деле, до вечера снега почти не останется. Лишь белые островки притаятся, как зайцы, в низинах да там, куда лучи солнца не доставали. Огороды и пашни почернеют гуще, земля расквасится. Грязь будет налипать к ногам и тащиться в избу, однако это ничуть не испортит людям праздничного настроения.
Этот день Первомая в доме Устюговых прошел в радостном оживлении, в этаком душевном подъеме стариков, как это было у них прежде, в пору далекой молодости. Бабка Катерина поднялась заполночь, вытопила печь, наготовила всякой всячины, отчего в избе надолго устоялся охмеляющий запах сдобы и разного там жареного и пареного. Устюгов настроился на праздничный стол с самого рана. Умылся теплой водой с духовитым мылом, надел любимую свою синюю косоворотку, сохранившуюся чуть ли не со свадьбы, расчесал роговым гребешком бороду, усы и уткнулся в потрепанную пухлую книжку. Книжка называлась «Робинзон Крузо». Принес эту книжку когда-то из школы Степка: он получил ее в подарок за хорошую учебу. И с тех пор Устюгов в свободное от работы время только и читал про Робинзона Крузо и все удивлялся смекалке и сообразительности этого чудаковатого англичанина.
Молочный утренний свет заливал избу, озарив прежде темные углы и закоулки. Динамик в простенке между окон изводился музыкой, но музыка будто вовсе не трогала увлеченных своими делами хозяев дома, как не трогала она и серого кота, что сидел на печи возле трубы и «замывал гостей».
Первым и самым ранним гостем был Колян, одетый во все новенькое — от картуза и до сапожек. Сашу тоже нарядили в обновы, купленные бабкой Катериной в сельмаге и пошитые теткой Валькой. Ребятишки отправились по чистому, податливому снегу в школу на детский утренник. Вернулись оттуда веселые, возбужденные и долго наперебой рассказывали о концерте школьников. Пришедшие к ним тетка Валька, глухая Михеевна и бабка Катерина, слушая их, притворно сожалели, что им не довелось посмотреть такой концерт. Глухая Михеевна чивокала, обращаясь за разъяснением то к подружкам, то к Саше и Коляну. Устюгов же был, как всегда, сдержан и только сказал ребятишкам:
— Эх вы, мальки мои! — И обоих сгреб к себе.
Второй день праздника был залит щедрым солнцем, земля подсохла, а уж на третий Устюгов и Саша чуть свет отправились в правление колхоза, потом — на ферму. Оттуда они прикатили домой на телеге, запряженной мухортым мерином. С ними были два молчаливых мужика. Мужиков этих послал в помощь рыбаку бригадир Мишка Брянцев, чтобы они погрузили лодку, доставили ее на место и спустили на воду.
Устюгову бригадир, как бы между прочим, сказал:
— Чтой-то ты, Ефрем Калистратыч, на этот раз с запозданием едешь. Вон твой приятель из Юрт-Еленя — Харипка давненько уже рыбку ловит. Как бы твою не повытягивал.
— Не беда, — ответил рыбак. — Моя рыбка в его сети не попадет. — И пошутил: — Моя рыбка знает, что наш бригадир тоже ой как любит ее… жареную. А?
