– Это суфийская чайхана, – объяснил он. – Здесь почти всегда так пялятся на посторонних. Даже Рафик с Тофиком для них в новинку: они тут впервые. А женщины сюда, как правило, сами не ходят. Вас приняли за заблудившихся туристов. Ничего, перестанут, как только появится отец и лично вас поприветствует.
Махир Ага не заставил себя ждать. Он выбрался из подвального помещения под руку со стариком, напоминавшим что-то среднее между Хоттабычем и разносчиком чая на Эджвер-роуд. Махир Ага надел круглые очки с синеватыми стеклышками. В руках он и его спутник держали четки. Увидев нас, он приподнял четки вверх и приветливо ими помахал. Мы привстали, чтобы поздороваться.
Спутником Махир Аги оказался тот самый «old fart», который мечтал занять его место. Старика звали Юсуф Муаллим. Он, в отличие от Махир Аги, был не музыкантом, а поэтом. Во всяком случае, так он представился.
– Пройдете прямо до крепостных ворот, обойдете здание конституционного суда и наткнетесь на литературный музей. На первом этаже книжный, в нем можно приобрести мой последний сборник.
– То ли еще будет, гардаш, – сказал Махир Ага.
Старики попросили турецкий кофе. Остальным подали чай.
– А пиво здесь есть? – спросил Денис. – «Корону» с лаймом, пожалуйста.
– Нет пива, – презрительно ответил официант.
Соседние столики повернулись к нам. Кто-то из посетителей демонстративно встал и покинул кофейню.
– Здесь не бывает алкоголя, – вежливо объяснил Сеймур. – Но вечером можем сходить на вечеринку в «Газелли». Там есть бар.
– Что это за люди? – спросил Юсуф Муаллим. – Ученики?
Махир Ага ответил на азербайджанском. Старики затеяли спор. Сеймур слушал, затаив дыхание. Даже за густой бородой было заметно, как сильно он побледнел. Рафик с Тофиком тоже замолчали.
– Что-то тухло здесь, – сказал Денис. – Когда вечеринка? Может, препати устроим? Здесь есть пабы?
Махир Ага что-то строго сказал сыну. Тот встал и произнес:
– Да, вы же не чай приехали пить. Пойдемте, город покажу.
Внешний город контрастировал с тем, что мы видели внутри крепостной стены: пятиэтажки в стиле модерн, кованые балкончики, на которых жители развесили клумбы с цветами, множество магазинов, баров, кофеен. Местами сложно отличить от какой-нибудь Вены. Почти на каждом здании имелась лепнина, изображавшая персидских или античных героев, даты постройки и буквы. Буквы свисали с последних этажей, но разглядеть их не составляло никакой трудности. Они были огромны. Те, кто их туда нацепил, очень хотели, чтобы буквы заметили.
– Что они значат? – спросила Алиса.
– Сто лет назад, когда только ленивый не добывал бакинскую нефть, нувориши вступили в соперничество: кто построит больше доходных домов и привлечет лучших зарубежных архитекторов. Чтобы упростить подсчеты, они стали лепить на здания свои инициалы.
– И кто в итоге победил?
– ЗТ: Зейналабдин Тагиев. – Сеймур показал на трехэтажный дом с красной парадной дверью и пристроенным сбоку длинным навесом. Под навесом располагались торговые ряды. Продавали компактные диски, книги и сувениры. Жарили каштаны, сладкий аромат которых наводнил всю улицу.
Много прохожих. Очень много прохожих. Гуляли группами по три-пять человек. Брутального вида пацаны шли, держась за руки. Тут так принято. Почти все мужчины были одеты в черное. Даже молодые.
Сеймур познакомил нас со своим приятелем. Его звали Айдын. Айдын подходил к каждому столу, чокался со всеми подряд и орал на весь бар:
– Висконти! Нам нужен Висконти! Где, черт возьми, наш Висконти?
Внешне он смахивал на Умберто Эко: клетчатый пиджак, неухоженная рваная борода и очки с широкими стеклышками, за которыми прятались маленькие поросячьи глазки. Когда этот краснолицый добряк подошел к нам, Сеймур представил меня по имени и фамилии.
– Постарайся запомнить! Чтоб, когда Марат получит приз в Каннах, ты не сидел в зале кинотеатра с дурацким выражением лица.
Моя ассоциация с Умберто Эко оказалась верной только отчасти. Айдын торговал телефонами в глухой провинции на юге Азербайджана, но, накопив денег и продав после смерти отца родительский дом, перебрался в Рим изучать итальянский неореализм. Он считал, что постсоветский кинематограф должен прекратить подражать американцам. Вместо этого ему следует пройти путь, который проделал Запад еще в середине прошлого века.
– Хватит снимать сортирные комедии и героические блокбастеры! Время героев прошло. Кого мы обманываем? Кино должно отражать реальность, зафиксировать ее изъяны. А уже потом предлагать решения. Сначала надо показать, как тяжко приходится на земле, а уже потом воображать космическую одиссею. Наша публика пока слишком дурно воспитана, чтобы подражать искусству.
Айдын говорил заранее заготовленными лозунгами, но если верить Сеймуру, искренне верил своим словам. Лучшими фильмами в истории человечества Айдын считал «Рим – открытый город» и «Рокко и его братья».
