Оставшуюся дорогу она рассказывала о дочери. Ее звали Айлин и, судя по телефону Тамары, она ненавидела фотографироваться и все время отворачивалась от камеры.
Тамара высадила меня у крепостной стены.
– Дальше сам, после десяти машины внутрь не пускают. Или, если боишься заблудиться, могу с тобой пройтись.
– Не, не боюсь. Езжай к Айлин. Спокойной ночи.
Она бибикнула мне на прощание, повернула налево с правой полосы и скрылась за горизонтом.
Я хотел набрать Дениса, но на телефоне закончились деньги. Проклятый роуминг.
Я сел на скамейку у памятника поэту Низами. Тому самому, что написал «Хосров и Ширин». Ветер раскачивал сосны над головой. С ветки ко мне спрыгнула белка.
– У меня для тебя ничего нет, – сказал я.
Она, кажется, прекрасно все поняла, потому что легонько кивнула и побежала искать другого зеваку, у которого в кармане могли найтись орешки или сушеный изюм.
У ворот Старого города дежурил охранник, одетый в светоотражающий жилет. Убедившись, что я направляюсь в крепость без злого умысла, охранник спрятался от ветра в прозрачной будке, обклеенной вырезками из газет и потускневшими обложками магнитофонных кассет.
Возвращаться в отель не хотелось. Тем более Денис меня особо не искал. Я знал, что он даже не покидал свой номер. Я решил прогуляться по Старому городу и, может быть, сделать пару фотографий и видео.
В одном из переулков я застал старика, который шел, не отрывая рук от настенных камней. Несмотря на поздний час, на старике были темные очки. Я тотчас достал телефон – моя Sony осталась в номере. Старик шел медленно. Он знал, что я рядом и что я снимаю. Но он не попросил о помощи. Наоборот, он, если так можно выразиться, помогал мне. Благодаря стенам, хранившим память его прошлых прикосновений, он ни за что не мог заблудиться. Спустя какое-то время он доплелся до металлической дверцы своего дома. Прежде чем войти, он помахал куда-то в сторону. Наверное, прощался со мной.
Несмотря на поздний час, улицы не были пустынны. Горели вывески отелей и ресторанов. Придомовые садики освещались гирляндами. На узких улочках, которые уходили в глубь крепости, целовались влюбленные. Едва кто-то появлялся, они хватались за руки и бежали в соседний переулок.
Минареты казались одинокими на фоне шумных баров и разноцветных сувенирных лавок. На стене одной мечети висел постер – приглашение на фестиваль. Постер изображал Махир Агу в окружении квартета. Кто-то пририсовал ему волшебную палочку, а Сеймуру подрисовали очки и шрам в виде молнии. Я отправил постер Тамаре.
Тамара: «Гарри Поттер и Орден Суфиев. Хотя нет, Гарри Поттер и Узник Хырдалана (эмодзи волшебника)».
Я: «Не печатай за рулем (эмодзи злого беса)».
Тамара скинула селфи с дочерью. Они лежали в кровати, Айлин смотрела в айпэд.
В одном из переулков мне встретилась мемориальная доска: «Основоположнику джаз-мугама Вагифу Мустафе-заде». Доску вмонтировали на пересечении двух улиц. Вагиф Ага как будто вылезал из стены, пытаясь выбраться на свободу. Я прислонился к дому напротив и стал разглядывать музыканта. Кудрявые волосы, усы в форме подковы. Он был одет в рубашку поверх водолазки, рука его указывала направо в сторону парадной, в которой он жил.
В такой поздний час музей наверняка закрыт. Но вдруг из парадной вышла пожилая женщина, в руках она держала черный мусорный пакет. Женщина оделась в серое пальто поверх домашнего халата. Волосы у нее были убраны вверх при помощи бигудей.
– Господи, даже ночью покоя от вас нет, – проворчала она. – Вы тоже из этих, как их там, суфийцев?
– Вы говорите по-русски?
– А на каком я должна говорить? Баку – интернациональный город. И всегда таким был.
– Вы сказали про суфиев. Они сюда часто ходят?
Женщина передала мне мусорный пакет и велела идти за ней.
– Я Вагифа с детства знала. На десять лет меня старше. Помню, когда он из армии вернулся. Худощавый, обгорелый, на гренки похож был. Но красивый. У них телевизора не было, Вагиф к нам приходил кино смотреть. Ему нравились фильмы, в которых играл джаз. Возвращался к себе и пытался повторить. Играл на пианино своей мамы, тети Зивяр. Она преподавала фортепиано. Я тоже у нее училась.
Женщину звали Камала. Она и Вагиф Мустафа-заде одно время были любовниками. Она работала управляющей музея и в нем же ночевала. Когда в квартире жил Вагиф Мустафа-заде, это была обычная коммуналка. Потом, уже став известным, Вагиф переехал за крепостную стену. Но отношения с Камалой поддерживал; она хранила его письма в табакерке, которую прятала в камине.
Про то, что Мустафа-заде основал суфийский орден, она узнала после его смерти. И поначалу не верила. Он никогда не говорил с ней о религии. Но потом у дома стали появляться «паломники».
– Пользуются именем великого музыканта. Дочери Вагифа собираются на них в суд подать. Сами мне рассказывали. Они редко в Баку бывают, в Европе живут. Приезжают только по музейным делам или встретиться со старыми приятелями. Я этих суфийцев не раз прогоняла. Настучала в полицию – ходить перестали.
– А что плохого в том, что они хотят выразить почтение?
