– В мое время про таких говорили «кони педальные»…
– Сейчас тоже так говорят.
– После Самиры мы жили бедно. Я пробовал сочинять музыку для кино, но кина не случилось. Так прошло двенадцать лет. На собрания тариката я не ходил очень давно. Встретил Юсуфа, он спрашивает: «Ты чего от нас отрекся? Давно тебя не видно, заходи». Зашел. Я и забыл, что орден-то Вагиф основал. Домой прихожу и вижу, как Сеймур с приятелями одновременно его музыку на телефоне включают. Чтоб громче звучало. Все сложилось.
Двери автозака распахнулись. Наступили сумерки. Полицейские обращались с нами вежливо, не так, как на фестивале: стеснялись начальства. Вид у старшего офицера был усталый. Он, как все большие начальники, торопился домой, чтобы бездельничать перед телевизором. Начальник наорал на подчиненных, и те принялись оправдываться. Из уст подчиненных часто звучало слово «раис». Я хотел спросить у стоявшего рядом Айдына, что оно значит. Но Айдын еле заметно пнул меня по ноге и прошипел: «Заткнись».
Нас распределили по камерам. В нашей с Айдыном уже проживали двое заключенных. Один насмерть сбил пешехода, второго схватили за взятку. Взяточник уверял, что невиновен. У него имелись электрический чайник, торт и завернутые в лаваш котлеты. Он предложил нам угоститься. Каждому по одной котлете – больше он дать не мог.
– Черт знает, сколько еще здесь проторчу. Без обид, ребята.
Мы с Айдыном расположились на верхнем ярусе. Айдын был пьян. Как только он с моей помощью забрался на кровать, то сразу захрапел. На койке под ним лежал тот, что сбил пешехода. Всю ночь он стучал ногой по кровати Айдына и просил заткнуться. Но Айдын спал сном младенца.
А мне не спалось. В голову лезли дурацкие мысли о джазе, суфизме и Бэтмене, и я не мог ни на одной сфокусироваться. Заварил чай. Горе-водитель угостил меня сигаретой. Мы разговорились. Я спросил, что значит слово «раис».
– Это значит «большой начальник».
Затем он принялся рассказывать о себе и своей семье. Сбил пешехода, когда разговаривал с женой по телефону. Обсуждали дочь, которая переписывалась с мальчиком.
– Это ее воспитание. У них в роду все шлюхи! Весь город про ее двоюродную сестру знает… – говорил он.
Слушая его, я не заметил, как отошел ко сну. Поначалу мне грезился фестиваль, который почему-то проходил в штаб-квартире ордена. Вместо быка в жертву приносили самого Махир Агу. Потом приснилось, что я, Алиса и Тамара оказались в комнате, напоминавшей лондонский бордель – на стене висела та же картина. Мы целуемся. Затем декорации сменились. Я, Денис, Макс и Сеймур собираемся играть в футбол. Делимся на команды. Я выбираю Макса. Денис и Сеймур обижаются. Я пытаюсь объяснить, что не хотел выбирать между ними, но они не хотят меня слушать. Так я проспал до обеда.
На следующий день нас повели на допрос. В кабинете раиса висела карта Азербайджана, а поверх нее – фотография, на которой президент внимательно смотрит на голубоглазого дедушку – наверное, предыдущего президента.
Раис захлопнул окно и включил настольный вентилятор. Сел в кресло, закинул ноги на стол и задал какой-то вопрос.
– Не понимаю. I don’t speak Azeri[81].
Раис с досадой ударил себя по коленке и заорал на кучковавшихся в коридоре подчиненных. Один из них шагнул вперед. Раис указал на меня, и подчиненный сказал:
– Младший лейтенант Манаф Абдинов, я буду переводить.
– Скажите, что я ни в чем не виноват, и я вообще не понимаю, что происходит! За что нас задержали? Я же просто турист!
Раис хлопнул по столу и велел заткнуться.
– Что за стая клоунов и как ты среди них оказался?
– Это музыкальный фестиваль. Я помогал со съемками и…
– Отвечай на вопрос! Кто эти люди?
– Музыканты. А в чем проблема?
– Как они связаны с движением «Мезхеп»?
– Мез… что?
– Не притворяться, мы все знаем!
Раис хотел дать мне пощечину, но не дотянулся и слегка задел нос. Я отпрянул на безопасное расстояние, но переводчик схватил меня и посадил на место. Я потребовал адвоката. Раис заржал. Мне было страшно.
Раис продолжал расспрашивать о «Мезхепе» и о каком-то турецком проповеднике. Я вспомнил, как Тамара рассказывала о вышестоящем тарикате. Возможно, они имели в виду как раз его. Но что я мог рассказать? Я попросил позвонить в посольство.
– Сначала вопросы.
– Говорю же, ничего не знаю.
За время допроса я успел получить две пощечины от раиса и одну сигарету от Манафа. Сигарета тяжелая, от нее закружилась голова. Живот урчал. Раис отломил горбушку хлеба, макнул ее в плавленый сыр и зачавкал. Вентилятор сдувал пыль со стопки нераскрытых дел. Манаф отпросился в туалет.
– Турист? – Раис показал горбушкой посадку самолета.
Я кивнул. Больше он ничего не спросил. Закончив есть, Раис принялся листать дела: они начинались с черно-белой фотографии и заканчивались жирной треугольной печатью.
Манаф вернулся. Допрос продолжился. Вопросы о «Мезхепе» прекратились. Видимо, убедились, что я ничего об этом не знаю. Теперь спрашивали обо мне: где родился, где живу и зачем приехал в Баку.
