Кшаанец выгнулся, как гусеница, прежде чем сумел подняться на ноги. Выпрямился. Выражение лица у него было испуганное, нос и губы сильно разбиты. Он оказался совсем молодым, не старше Науэля, и я с удивлением обнаружила, что никакой злости к нему не испытываю. Впрочем, побежденного врага пожалеть легче, чем победившего.
– Отведем его в подвал.
– А второго?
– А второго отнесем. Осторожно, не грохнись. Шарики.
Отыскав оброненный кшаанцем пистолет, Науэль поднял его и направил на кшаанца.
– Вперед и с песней.
Кшаанец ответил ему тоскливым взглядом. В луче фонаря я заметила, что его заведенные за спину руки дрожат.
Запихнув бедолагу в подвал и надежно привязав к трубе, мы вышли на лужайку захватить его коллегу, обмотанного липкой лентой как ценная бандероль. Кшаанец пребывал в глубоком обмороке. Наклонившись, Науэль подтянул его веко вверх. Зрачка не было видно.
– Мне пришлось ударить его дважды. Одного раза было мало, два, как выяснилось, много. Вот дерьмо. Ладно, бери его за ноги.
Второй кшаанец был старше и гораздо крупнее первого, и я намучилась, помогая его тащить, но была рада почувствовать себя полезной. Наконец-то. И наконец-то можно вволю покашлять.
Заперев кшаанцев (хитрый замок даже изнутри требовал подтверждения кода), мы постояли снаружи, с наслаждением вдыхая свежий воздух, кажущийся сладким после горького дыма. Небо начинало светлеть.
– Перед рассветом у людей снижается концентрация внимания, – лениво объяснил Науэль. – Они чаще совершают глупые поступки, их легче застать врасплох.
– Все ты рассчитал.
Науэль улыбнулся, не споря.
– Только знаешь что, Аннаделла, бросай курить. Хрипишь как старая собака.
– Брошу. Когда ты бросишь.
Запустив пальцы в рот, Науэль проверил, все ли зубы целы.
Мы вернулись в дом. Науэль предварительно подключил электричество, так что выключатели снова работали. Сильный чистый свет радовал глаза. Мое внимание привлекли разноцветные шарики, рассыпанные по полу, и среди них несколько капель крови. Науэль прошел в коридор, поднял еще чадящий клубок и вышвырнул его на улицу. Раскрыл форточки.
– Фейерверк говорил мне, что запахнет пожаром, но почему он не сказал, что будет вонять так, что сдохнуть можно? Он прав насчет себя – он действительно недооценивает вредоносность собственных поделок, – от розового кеда отпрыгнул стеклянный шарик. Науэль поднял его. – Красивый, – сказал он, посмотрев сине-зеленый шарик на просвет, и убрал его в карман. – Приступаем.
Мы заглянули в несколько комнат, не обнаружили ничего подозрительного и прошли в кухню. Стены кухни были оклеены светло-желтыми обоями с фруктами. Утварь блестела. Порядок, уют и покой. Было странно осознавать, что хозяин этого дома убит.
– Чай или кофе? – спросил Науэль, включая электрический чайник.
– Как ты можешь что-то пить в этом доме?
– А что не так с домом? – удивился Науэль. – Я тут жил, – он всыпал в чашку полную ложку горького растворимого кофе и сгреб из вазочки на столе горсть рафинада. – Между прочим, сейчас паршивая рань. Я отнюдь не жаворонок.
Что-то в выражении его лица подсказывало мне, что ему не по себе. И вовсе не из-за тех двоих, которых мы заперли в подвале.
– У тебя кровь на лице. Смой.
Наклонившись над раковиной, Науэль увидел в ней кружку с остатками чая – вероятно, кто-то из вторгшихся в дом решил восстановить баланс жидкости в организме.
– Это моя, – сказал он злобно и бросил кружку об пол, расколотив ее на куски.
Мы осмотрели остальные комнаты и – особенно тщательно – зеркала в них, но не обнаружили ничего необычного.
– А вдруг мы ничего не найдем? – спросила я.
– Что-нибудь, да найдем. Всегда находится.
Спальня Эрве напомнила мне о видеопрокате. Стен не было видно за стеллажами, забитыми видеокассетами. На телевизоре стояло несколько рамок с фотографиями девушек – шатенки и белокурой. На одном снимке девушек обнимал за плечи мужчина лет пятидесяти.
– Это Эрве? – уточнила я.
– Да.
Я снова посмотрела на снимок. Несмотря на зрелый возраст, Эрве был весьма привлекателен: седые волнистые волосы, светло-голубые глаза и открытая, располагающая улыбка.
– Это его дочери?
– Да. Уродины.
– Девушки как девушки.
– Если я говорю, что они уродины, значит, так оно и есть, – отрезал Науэль.
Быстро закончив с левым, жилым крылом дома, в правом нам пришлось задержаться надолго. Там были отдельная кухня и несколько спален для пациентов, кабинет для индивидуальных консультаций, зал для групповой терапии с большим экраном на стене, приемная – настоящая клиника в миниатюре. Впечатление довершали стены, окрашенные зеленой, холодящего оттенка, краской, и покрытый светлым линолеумом пол. Даже запах висел какой-то больничный, не домашний.
– Здесь действительно жили пациенты?
– Только когда нуждались в наблюдении.
– У Эрве было много работы?
– Очень. Он постоянно работал. Разве что оставлял себе пару вечеров в неделю для чтения и просмотра фильмов.
– Странно, что при такой загруженности он сумел найти время на тебя.
– Вот это как раз не странно.
В приемной Науэль засел за стол и, вытащив из ящиков стопки бумаг, разложил их по поверхности.
