Однако сквозь закрытую дверь и щелястые ставни пробивался слабый свет, и я надумал все-таки спросить о дороге. Затем у меня возникли сомнения, ибо свет был зеленый и пульсирующий – не голубоватый, как у телевизора в темной комнате, а зеленый, и мигал он чересчур интенсивно, точно в ужастике тридцатых годов. Я уже влез на шлакоблоки на месте сорванного крыльца и собрался постучать, но тут раздался рык, страшнее которого я в жизни еще не слыхивал. Не только из дома, но и снаружи, с задворков и из темного корабельного бора за спиной.
Если в этом доме выращивали волкодавов (что не редкость в сельских районах Колорадо) и десять из них сидели внутри, двадцать во дворе и еще пятьдесят в лесу, то силу звука еще можно было бы объяснить.
Возможно.
Во всяком случае, я решил ничего не спрашивать и просто идти дальше – ну, скажем, бежать трусцой – по черной, освещенной звездами дороге. И вот минут через сорок, догадавшись повернуть по шоссе на юг, я увидел у темного кряжа круглые палатки и костры кемпинга. Не припомню более отрадного зрелища.
К рассказу все это отношения почти не имеет. Одна из двух любовных историй, вставленных в «Келли Дэл», повествует о любви к учительству, другая – о любви к колорадскому горному краю.
Около десяти лет после переезда в Колорадо в 1974 году мне удавалось сочетать эти две любви во время ежегодной «Эконедели», когда мы, учителя, вывозили шестиклассников на три дня в горы. (В программу «Эконедели» входили еще и другие экскурсии: на городской резервуар водоснабжения, тоже в горах, на водоочистку и очистку канализационных стоков.)
