Оутс умер первым, как всем известно. Вернее, было известно, когда история еще кого-то интересовала, думала Сейви за пятнадцать дней до финального факса. Несколько суток назад она отказалась от сна.
Оутс ушел из палатки Скотта в ночь на 15 марта 1912 года, сказав: «Я выйду и вернусь, может быть, не сразу». Скотт, Бауэрс и Уилсон знали, что ослабевший Оутс вообще не вернется, выйдя в такую вьюгу. Знали, но не остановили его. Четырнадцать дней спустя, 29 марта, они тоже умрут в своей палатке, всего в одиннадцати милях от склада, от спасения.
Скотт потратил последние силы на заметки и письма. Он выступал в защиту экспедиции, превозносил мужество своих товарищей. Последние слова, написанные им, были: «Бога ради, не оставьте наших близких». Он оставил короткое прощальное письмо своему дорогому другу, сэру Дж. М. Барри, автору «Питера Пэна». Выходило, что потерянные мальчишки – это Скотт и его спутники.
Сны Сейви дышали теперь холодом и угрозой, и она решила больше не спать. Сидя на застланном ковром ледяном полу в сердце своего айсберга, она глотала стимуляторы и пила черный кофе кружку за кружкой. Пользуясь собственными заметками и древними компьютерными записями, она подвергала свои выводы сомнению и вновь возвращалась к тем же выводам. Дела, похоже, были плохи.
Однако у нее имелось секретное оружие, в самом буквальном смысле слова, – черный пистолет, уродливый, как все изделия массового производства постиндустриальной эры, но действующий. Сейви стреляла из него на склоне Эребуса и еще раз на поверхности своего айсберга. Оружие разряжалось с таким грохотом, что Сейви после первой попытки выронила его и потом несколько недель не брала в руки, но теперь ей даже нравилось носить пистолет при себе, такой черный и увесистый. Это успокаивало, а патронов к нему у нее было несколько коробок.
За две недели и один день до финального факса она решила, что пора посвятить друзей – в частности, Пинхаса и Петру – в свои планы. Она оставила в пещерах свет и отопление, полагая, что это пригодится ей и ее команде для тайных совещаний, вышла в ревущую ночь и направилась по путеводным тросам к своему соньеру. Соньера на месте не оказалось.
Желчь обожгла горло, но Сейви поборола страх. Это ее ошибка. Она форматировала соньер на три недели, не думая, что задержится так надолго, и машина, когда срок вышел, просто улетела на переработку.
Сейви вернулась в свои голубые пещеры, чтобы подумать. Несмотря на ее недавнее отвращение к факсингу, она чувствовала, что у нее недостанет терпения ждать изготовления и прилета нового соньера. Она активировала факс-функцию и представила себе Мантую.
Никакого результата.
На мгновение Сейви утратила способность мыслить, а затем в панике, не имеющей аналога за все двести лет ее жизни, попыталась выйти в ближнюю и дальнюю сеть. Никакого ответа. Молчание.
Вся дрожа, с пистолетом на коленях, она сидела на своем красивом персидском ковре и заставляла себя думать.
В одном из ледяных коридоров позади нее мелькнула тень, и по льду со скрипом прошлись подбитые гвоздями сапоги.
– Оутс? – окликнула она и повторила: – Оутс?
Несмотря на летнюю жару и влажность от окружающих Мантую озер и каналов, некоторые «старомодные» любили этот город и постоянно встречались в нем. За четырнадцать дней до финального факса Петра, Пинхас и четверо их друзей обедали на Пьяцца Эрбе. На белой скатерти стояли
Греф, темнолицый, с ухоженной бородкой – он принадлежал к тем немногим людям старого образца, которые еще носили растительность на лице, – склонился над пергаментным листом. Когда он хмурился так, как теперь, его можно было принять за одного из давно ушедших Гонзаго, чьи изображения на фресках все еще украшали стены здешнего герцогского дворца.
– Ну как, можешь ты это прочесть? – спросила Петра.
– Прочесть – нетрудно. Проблема в том, чтобы это понять.
– Мы почти уверены, что это дорубиконовый английский, – сказал Пинхас.
– Большей частью да, – огладив бородку, кивнул Греф.
– Так прочти вслух, ради всего святого, – взмолилась Ханна, его нынешняя партнерша.
– Это скорее перечень, чем письмо, – пожал плечами Греф и начал читать:
