– И что все мы стерильны, – с горечью завершила Ханна. – Правильно. У некоторого числа евреев проявился редкий ген, дающий иммунитет от рубикона, но в итоге все их потомки оказались бесплодными мулами. Даже транскрипционными фокусами этого не поправишь. Факт и то, что все мы, и постики в том числе, происходим от африканских гоминидов, но это не значит, что мы помним хоть что-то об африканской племенной культуре. Евреи – тоже племя. Забытое племя с примитивной культурой.
– Не совсем забытое, – тяжело глядя на нее, ответил Греф. Между ними двумя чувствовались какие-то трения, не имеющие отношения к общей дискуссии.
– Эта связь с евреями могла быть мотивом, – сказал Пинхас. – Вернее, причиной.
Все посмотрели на него. Навес заполоскался на ветру, тучи закрыли луну и кольца.
– Мотивом для чего? – спросила Петра. – Для массового убийства? По-твоему, финальный факс – это новая, улучшенная версия Освенцима?
Все сидевшие за столом ее поняли. Есть слова, которые сохраняют свою силу даже в пострубиконовом, постисторическом, постлитературном обществе.
– Ну еще бы, – с потугой на юмор сказал Фром. – Все шестьсот или семьсот миллионов постиков – это… как там назывались враги евреев?
– Имя их врагам – легион, – тихо ответил Греф.
– Арабы, – гнул свое Фром, будто не слыша его. – Все постики – это арабы. Или твои, Петра, – как их там? – нацисты. Свои орбитальные бункеры они украшают свастиками и портретами Гитлера.
– А если и так? – без улыбки сказала Ханна. – Никто из «старомодных» там не бывал. У них на кольцах может быть что угодно.
– Все это не имеет смысла, – покачала головой Петра. – Даже в случае клинической паранойи Сейви должна знать, что за последние три столетия постлюди могли бы расправиться с нами в любое время. Мы полностью зависим от них каждый раз, когда факсируем. Если бы они хотели… уничтожить нас, то не назначали бы дату финального факса.
– Может, им хочется заодно и помучить нас, – заметила Ханна.
Пятеро других согласно кивнули и помолчали, пока сервиторы, убрав со стола, не подали им кофе, мороженое и трюфели.
Пинхас откашлялся:
– Ты говоришь, что последний пункт – «Итбах аль-Ягуд» – это тоже арабский?
– Да. Это значит «бей евреев».
Это было невозможно – но свет и отопление в пещерах Сейви понемногу отказывали.
Световые шары и галогенные трубки гасли постепенно, с каждым днем, а точечные нагреватели давали все меньше тепла. У Сейви еще оставалось достаточно света, чтобы видеть окружающее, и тепла, чтобы выжить, но в своем круглосуточном бдении ей приходилось противостоять густеющему мраку и усиливающемуся холоду. Может быть, это сеть отказала и там, наверху, свершается конец света?
Иногда она все-таки засыпала – урывками и ненадолго. Люди, тянущие нарты, по-прежнему ей снились, но чаще она оказывалась в палатке вместе со Скоттом и Бауэрсом. Оутс уже ушел. При пробуждении ее, как и во сне, обступал холод, она слышала, как воет ветер, чувствовала запах дыма и рыбьего жира и разделяла изнурение терпящих бедствие путешественников. Проснувшись полностью, она продолжала слышать ветер, гуляющий в пещерах и коридорах, и сил у нее не прибавлялось.
В айсберге вместе с ней кто-то был.
Поначалу она была уверена, что это галлюцинация, но шаги становились слышнее, а движение, которое она улавливала краем глаза, – заметнее. Она могла бы подумать, что к ней пожаловали войниксы, но войниксы никогда не совершали движений и не производили звуков. Сейви часто думала о войниксах, об этих пришельцах, которых постлюди именовали не иначе как «хроносинтетическими артефактами» или «темпоральными аномалиями». Но фигуры, которые виделись ей в полутьме и скрывались за следующим поворотом ледового коридора, были одеты в брезент, а не в панцирь.
Кроме них, в айсберге имелось еще что-то, вмерзшее в лед. Сейви открыла это за тринадцать дней до финального факса. Что-то темное и плотное виднелось примерно в двух ярдах за стеной коридора, отходившего от естественной трещины. Сейви разглядела это при свете фонарика.
Теперь она ежедневно прожигала несколько новых туннелей – большая горелка работала по-прежнему хорошо, – но проложить рукав к темному предмету не решалась. Он имел грубую пирамидальную форму и был наполовину меньше ее пропавшего соньера. Его неровные, какие-то смятые очертания внушали ей тревогу.
12 ноября 1912 года, с приближением антарктического лета, отряд, посланный на поиски Скотта, нашел его палатку. Эпсли Черри-Гаррард, ветеран-полярник, чуть было не пошедший со Скоттом к полюсу, вместе с Аткинсоном и Дмитрием Гиревым обнаружили этот «маленький холмик». Из снега на три фута торчал центральный бамбуковый шест. Полярники прорыли ход в палатку.
«Бауэрс и Уилсон спали в своих мешках, – писал Черри-Гаррард (у Сейви был экземпляр его дневника). – Скотт перед концом откинул клапаны своего и протянул левую руку к Уилсону, с которым дружил всю свою жизнь. Под головой у него, между спальником и подстилкой, лежал его дневник в зеленом футляре – несколько коричневых тетрадок – и рядом несколько писем».
