Ну, вот вам запись всех разговоров между нами и мантиспидом в тот вечер в лагере-один:
Гэри: «Э… Кан… Канакаридис? Мы подумываем соединить три наши палатки, сварить суп и завалиться спать пораньше. Ты не против, если твоя палатка будет сегодня стоять отдельно? На этой снежной площадке вполне хватит места».
Канакаридис: «Никаких проблем».
Вот и расспросили жука.
Сегодня мы уже должны были забраться повыше. Весь этот долгий день исправно карабкались вверх, но все еще торчим на нижнем участке северо-восточного ребра, надо поднажать, если собираемся в отведенные две недели залезть-таки на эту гору и целыми и невредимыми спуститься с нее.
Все эти «лагерь-один», «лагерь-два», которые я вношу в дневник в наладоннике, – старые словечки из прошлого столетия, когда для покорения восьмитысячника в буквальном смысле требовалась целая армия: для первой американской экспедиции на Эверест в 1963 году снаряжение и припасы таскали более двух сотен людей. Только некоторые пики, на которые совершались восхождения, напоминали формой пирамиду, но зато уж по принципу пирамиды строилась вся логистика: десятки носильщиков притаскивали к горе бессчетные тонны припасов (шерпы в Гималаях, а здесь в Каракоруме в основном балти), потом группы мужчин и женщин вручную поднимали все эти тонны наверх, работая посменно; разбивали лагеря на всем протяжении маршрута, прокладывали путь и помечали его, навешивали перила в буквальном смысле в мили длиной и перемещали группу альпинистов все выше и выше, пока наконец через несколько недель, а иногда и месяцев таких вот трудов всего несколько самых лучших и самых везучих (скажем, шестеро, четверо, двое или даже один человек из тех десятков, которые работали в начале экспедиции) добирались до самого верхнего лагеря (обычно это был лагерь-шесть, но иногда лагерь-семь или даже выше) где-то в начале зоны смерти выше отметки в восемь тысяч метров, откуда можно было пойти на приступ вершины. «Приступ» – в те времена это было подходящее выражение, поскольку для покорения горы была необходима целая армия.
Мы с Гэри, Полом и жуком поднимаемся в альпийском стиле. То есть несем все необходимое на себе – начинаем с тяжелой поклажей, которая по мере продвижения становится все легче. По сути, это попытка разом покорить вершину, мы надеемся уложиться в неделю или даже меньше. Никаких постоянных лагерей – просто временные площадки для смарт-палаток, вырезанные в снежно-ледяном покрове, по крайней мере до того момента, когда мы решим разбить лагерь на плацдарме для последнего рывка. Там мы оставим палатки и бо́льшую часть снаряжения и отправимся к вершине, преисполнившись надеждой и молясь всем возможным богам (кто знает, каким богам молится Канакаридис и молится ли он вообще) – молясь, чтобы не испортилась погода, пока мы наверху в зоне смерти, чтобы мы не потерялись во время спуска в темноте к лагерю, чтобы ничего ни с кем не стряслось во время последней решающей попытки, потому что мы ведь действительно не сможем помочь друг другу на такой высоте, – в общем, просто молясь изо всех сил, чтобы не облажаться.
Но это только если наше продвижение будет постоянным и непрерывным. Сегодня у нас не очень-то получилось.
Мы вышли рано, за несколько минут свернули лагерь-два, нагрузились поклажей и пошли в хорошем темпе – я первый, потом Пол, потом жук, потом Гэри. На высоте где-то двадцать три тысячи триста футов начинается один дрянной, крутой и опасный траверс, самый сложный участок на нашем маршруте по северо-восточному ребру. Мы хотели устроить безопасный бивак в начале этого мерзкого траверса сегодня к ночи. Но не срослось.
Я точно записывал сегодня какие-то ответы Канакаридиса, но они по большей части однословные, и никаких таких великих инопланетных секретов из них не узнаешь. В основном что-нибудь вроде: «Кана… Канака… Эй, К., ты запасную плитку прихватил?» – «Да». – «Хочешь, устроим перерыв на обед?» – «Было бы неплохо». Потом Гэри: «Вот же, сука, снег пошел». Если вспомнить сегодняшний день, вряд ли мантиспид сам хоть раз начинал разговор. Все те прищелкивания и придыхания, записанные на наладонник, – это К. отвечает на наши вопросы. А ругань – это уже мы.
В полдень снег повалил всерьез.
До этого все шло хорошо. Я все еще шел первым, с дикой скоростью сжигая калории, – вбивал кошки в крутой склон и прокладывал путь для остальных. Мы лезли не в связке. Если бы кто-нибудь из нас оступился или всадил кошки не в лед, а в скалу, то заскользил бы вниз. Такому бедолаге пришлось бы самому тормозить ледорубом. Если бы не сумел – проехался бы по первоклассной ледяной горке длиной в тысячу футов, потом сиганул через край прямо в космос и летел бы еще три-четыре тысячи футов, пока не воткнулся бы в ледник.
