Лучше всего не думать про такое, просто следить за тем, чтобы в каждый конкретный момент была сцепка с заснеженным склоном в трех точках, и постоянно, неотрывно, как бы ни умотался, смотреть, куда ставишь ногу. Понятия не имею, боится ли Канакаридис высоты (устало сделал себе мысленную пометку спросить его об этом), но карабкается он с осторожностью. Кошки у жука своеобразные – ряд острых шипов, с виду пластиковых, они закреплены на этих его чудны́х стреловидных ступнях, однако ноги он ставил аккуратно и с ледорубом управлялся хорошо. Сегодня К. лез на двух ногах, задние сложил и прижал к приподнятой переднегруди, так что их и незаметно было – разве только знаешь, куда смотреть.
Где-то к половине десятого или к одиннадцати утра мы уже забрались достаточно высоко и отчетливо видели Скьянг-Кангри, гору-лестницу к северу от К2, чей восточный склон похож на ступени для какого-нибудь индуистского гиганта. В солнечном свете на фоне все еще голубого восточного неба Скьянг-Кангри смотрелась великолепно, просто ослепительно. Далеко внизу виднелся ледник Годвин-Остин, тянущийся от основания Скьянг-Кангри к Седлу ветров – перевалу высотой в девятнадцать тысяч футов. Нам хорошо была видна местность, которая раскинулась за Седлом ветров, – десятки миль, а дальше бурые холмы бывшего Китая, где теперь располагается мифический Синьцзян. В тот самый момент за него сражались войска Синдиката и разных китайских полевых командиров.
Для нашей экспедиции гораздо важнее был вид, который открывался на западе, – подходы к прекрасному, но почти абсурдно громадному К2 с его хребтом-ножом, до которого мы рассчитывали добраться к вечеру. Я еще подумал, что такими темпами точно доберемся, а потом снова посмотрел вверх на гору…
Именно тогда Гэри и воскликнул:
– Вот же, сука, снег пошел!
Пока мы не смотрели в ту сторону, с юга и запада наползли бурлящие облака, и за какие-нибудь десять минут нас окутало плотной пеленой. Поднялся ветер. Отовсюду полетел снег. Пришлось сбиться в кучу и так подниматься по все более крутому склону, просто чтобы не потерять друг друга из виду. И конечно же, именно в тот момент впервые за весь день крутой, но сравнительно беспроблемный снежный склон превратился в ужасающую ледяную стену, над которой несколько минут маячил пояс неровных скал, а потом вообще все беспробудно заволокло облаками.
– Ипать-колотить, – сказал Пол, когда мы собрались у подножия ледяной стены.
Громоздкая, увенчанная клювом голова Канакаридиса медленно повернулась в его сторону, черные глаза смотрели внимательно, будто бы жук обдумывал, возможно ли осуществить такое странное биологическое действие. Вопросов К. задавать не стал, а Пол не стал ничего объяснять.
Следующие полчаса или около того первым шел Пол, самый умелый наш ледолаз, – он всаживал ледоруб в почти вертикальную ледяную стену, что есть сил вбивал в нее передние зубья кошек, подтягивался на правой руке, снова вбивал ногу, выдергивал ледоруб, опять его всаживал.
Это классическая ледолазная техника, не сложная, но отнимающая много сил на высоте почти двадцать тысяч футов (это в два раза выше, чем та высота, где «си-эм-джи» и пассажирские самолеты переходят на сжатый воздух), и получилось очень долго, особенно если учесть, что теперь мы лезли в связке и страховали Пола, пока он пробивался наверх.
Пол был футах в семидесяти над нами – осторожно перелезал на скальный пояс. Внезапно лавина из мелких камешков сорвалась вниз и с грохотом полетела на нас.
Деваться было некуда. Каждый из нас стоял на крошечной, только что вырубленной во льду платформе, так что оставалось лишь прижаться к ледяной стенке, прикрыть голову и переждать. В меня камни не попали. Один булыжник размером с кулак отскочил от рюкзака Гэри и улетел куда-то в пропасть. Канакаридиса дважды задело довольно крупными камнями: один угодил в переднюю левую ногу (или руку, или как там это у него называется), а второй – в тот его неровный спинной гребень. Оба раза я слышал звук удара – будто булыжником по шиферу.
– Ипать-колотить, – отчетливо произнес К., пока вокруг него подскакивали камни.
Когда закончился камнепад и Пол прокричал вниз все свои извинения, а Гэри – наверх – все свои оскорбления, я быстро преодолел десяток шагов, отделявших меня от прижавшегося к ледяной стене мантиспида. Его правая рука все еще была поднята, ледоруб и шипы на ногах надежно вогнаны в лед.
– Ты цел? – спросил я.
Я боялся, что придется воспользоваться тревожной кнопкой, чтобы эвакуировать жука, и тогда нашему восхождению конец.
Канакаридис медленно помотал головой, это было даже не «нет» – он просто проверял, все ли цело. Было едва ли не мучительно смотреть, как шишковатая голова с улыбающимся клювом поворачивается почти на двести семьдесят градусов сначала в одну сторону, потом в другую. Свободная рука развернулась, накренилась под невероятным углом, и длинные пальцы без суставов принялись осторожно охлопывать и ощупывать спинной гребень.
Щелчок. Вздох. Щелчок:
– Я в порядке.
– Пол будет двигаться по этому поясу осторожнее.
– Было бы неплохо.
