На самом деле мы ничегошеньки не знаем о человеке, которым был Уильям Шекспир, и никогда не узнаем, если будем искать его в его героях. Был ли он самоуглубленным, как Гамлет? Честолюбивым, как Макбет? Мудрым, как Розалинда? Был ли он антисемитом, на что намекает изображенный им Шейлок? Презирал ли он идею всеискупляющей любви, как позволяют предположить столь многие его пьесы? Преклонялся ли перед разрушительной силой выпущенной на волю любви, как позволяет предположить не меньшее количество пьес? Был ли он бисексуалом, как позволяют предположить «Сонеты»?
К чему я вообще завел речь о Шекспире? Или о Стивене Кинге?
Я не хочу панибратствовать ни с тем ни с другим, но мы состоим в одном профсоюзе. Между нашими способностями пролегают световые годы, но заботит нас троих одно и то же. И рано или поздно – слишком рано для нас, слишком поздно для наших посмертных читателей (мало кого из нас будут читать после смерти!) – тому, кто нас ищет, придется заглянуть в те энергетические приливные озерки, которые мы оставим за собой, – иначе говоря, в наших героев.
Я пишу эти строки в ранние часы и месяцы XXI века под скрежет грозной машины академической критики, запущенной мертвыми руками французских пигмеев, таких как Мишель Фуко и Жак Деррида. Франция, которая за весь XX век, вполне вероятно, не дала миру ни великих писателей, ни великих книг, тем не менее берется судить обо всей литературе начала двадцать первого путем простого отрицания значимости писателей, реальности персонажей, трансцендентной мощи языка и самой литературы. «Они, – пишет Том Вулф в своем недавнем эссе, имея в виду Фуко, Деррида и всю их ликантропическую рать, – начали с гиперобобщения, истолковав высказывание Ницше в том смысле, что абсолютной истины нет, а есть много правд, служащих инструментами различным группам, классам и силам. От этого деконструктивисты перешли к доктрине, объявляющей язык самым коварным инструментом из всех возможных. Долг философа они видят в том, чтобы деконструировать язык, обнажить его скрытые программы и тем помочь жертвам американского истеблишмента – женщинам, бедным, цветным, гомосексуалистам и деревьям твердых пород».
